tulyachka1000

Часть 1. Град Китеж мировой системы социализма.

… Пхеньян встретил нас ласковым солнышком. Когда наш самолет пошел на снижение над такими знакомыми, такими ставшими уже почти родными полями, и мы увидели в иллюминатор весело махавших нам руками работающих на них корейцев, я почувствовала себя так, словно погружаюсь в озеро с магическим градом Китежем, оставляя позади себя полчища клацающих от злобы зубами захватчиков, которые сожгли мою родную землю…

В КНДР я приехала в качестве единственного представителя ирландской делегации. Многие мои товарищи мечтали об этой поездке, но не смогли в ней участвовать - в Ирландии сейчас жестокий экономический кризис. «Когда ирландские глаза плачут», - так горько переиначили на Изумрудном острове на новый лад старую народную песню «Когда ирландские глаза улыбаются»[1].

Покидая на этот раз капиталистический мир - мир современных ордынцев, которые не могут существовать, не захватывая другие страны, - я оставила позади себя целые кварталы незаселенных новостроек, которые в Ирландии сегодня величают «кварталами привидений»[2].  «Кварталом привидений» по официальной статистике называется скопление 10 или более домов, 50% которых пустуют или же их строительство не закончено. Сегодня таких кварталов насчитывается в Ирландской республике более 600, а общее число пустующих новых домов в них составляет более 30.000. В апреле 2010 года ирландское правительство заявило о намерении уничтожить бульдозерами часть этих совершенно новых, но незаселенных кварталов. И все это - в то время, когда в стране по-прежнему огромное количество людей нуждается в улучшении своих жилищных условий (десятки тысяч ирландцев годами стоят в очередях на получение социального жилья), и далеко не решена проблема настоящей бездомности[3]. Ирландское правительство намеревалось покончить с долговременной бездомностью к концу 2010 года. Не только эти планы не были выполнены, но и за один лишь последний год число бездомных выросло на  15%[4]  При этом 85% ирландцев справедливо считают, что необходимо предоставить нуждающимся пустые дома, но кто будет их слушать в мире «свободы» и «демократии»? У нынешнего ирландского правительства совсем другие приоритеты: поскорее бы оказаться на хорошем счету у бывшего колонизатора - Британии, да выслужиться перед новыми хозяевами - Америкой. Один только недавний визит в Ирландию британской королевы - первый за все время после завоевания Ирландией независимости -  в совокупности с  широко разрекламированным  визитом Обамы, у которого, конечно же, тут же нашлись «ирландские корни», обошелся ирландскому налогоплательщику в 36 миллионов долларов (в американских деньгах)[5], при всем годовом бюджете ирландской полиции в 2 миллиарда  (2011). Обаму так волнует сегодня, что КНДР тратит свои средства на запуск космического спутника? Тогда почему его не волнует, во сколько его визит в Ирландию обошелся его бедным ирландским родственникам в самое трудное для них время?  А еще лучше прежде, чем давать другим советы, на что им тратить - свои собственные, заработанные, не награбленные по всему миру!- средства, накормил бы для начала своих  американских голодных, которых в его стране насчитывается на сегодняшний день около 49 миллионов человек, то есть каждого шестого взрослого американца[6]!

 А вот как собирается решать проблему бедности в нашей собственной стране партнер Обамы по закусыванию гамбургерами, наш отечественный «мини-я»:

"Доля семей с доходами ниже прожиточного минимума через пять лет должна составлять менее десяти процентов"[7]  Видимо, проблему предлагается решить путем их вымирания. И никакого Обаму это ни капельки не волнует.

 Капитализм - самая эффективная экономическая система? Не смешите меня…

Ирландцы сегодня бегут без оглядки от своего «эффективного» капитализма в Австралию - за одни только 12 месяцев с июня 2010 по июнь 2011 года число ирландских эмигрантов в эту страну выросло на 50%, до 21.784[8]. В то же время в  самой Ирландии вторым по распространенности языком, по результатам последней переписи населения, уже теперь стал польский. Куда побегут ирландцы и другие европейцы, когда экономический кризис в нашем «взаимозависимом» мире докатится и до Австралии (а он до нее непременно докатится!), не сообщается… 

И вот эти самые люди, тратящие большую часть своей и без того недолгой жизни на то, чтобы убежать от кризиса, на то, чтобы выплатить по кредитам, на то, чтобы найти новую работу после очередного сокращения (что с годами становится сделать все труднее!), на то, где бы найти деньги на учебу для своих детей, считают себя «свободными»! И горят желанием, чтобы и все стали такими же «свободными», как они…

К чести моих ирландских друзей, они теперь уже таким желанием не горят. Чем глубже становится в Ирландии экономический кризис, тем сильнее становится желание людей понять, «как дошли они до жизни такой». И все большее и большее число людей, особенно молодых, доходит в этих своих поисках аж до «Капитала» Карла Маркса…

 Когда я оправлялась в путь, ирландские товарищи просили меня привезти им как можно больше материалов - книг, фильмов, фотографий- о стране, которой так старательно пытаются всех запугать американские империалисты и их приспешники. В Ирландии, как и в других странах, многие начинают понимать, что американское «жжж» - неспроста, что если янки кого-то так яростно ругают, то значит, это достойные люди. В этом отношении велика заслуга режима нынешнего южнокорейского президента Ли Мен Бака, который играет на международной арене такую же роль в корейском вопросе, как отец Нечарли Чаплин в РПЦ - экстремиста, близкого к клоуну. Господин Ли настолько перестарался в своих нападках на КНДР и выдумках о ней, что кроме веселого смеха они у здравомыслящего человека уже ничего вызвать не могут. Это под его чутким руководством южнокорейская пресса превратилась в подобие песни Высоцкого:

“Cлушай, слышал, под землей город строят?

Говорят, на случай ядерной войны..

Вы слыхали, скоро бани все закроют повсеместно?

И поднимут также цены на штаны?”

Иногда кажется, что если бы президента Ли не было, его стоило бы выдумать - каждый раз, когда он открывает рот, КНДР становится еще сплоченнее, еще сильнее. Вот только жалко корейский народ, так стремящийся к воссоединении. нации. Да прискорбно еще то, конечно, что наша российская пресса перепечатывает детсадовского уровня  выдумки южнокорейских «неназванных источников» с открытым ртом и считает нас, видимо, полными дебилами, чтобы им верить. Сказки про северокорейских женщин, которым «не разрешают носить брюки», про «массовые расстрелы минометами» и про то, на сколько именно сантиметров северные корейцы ниже южных (как будто это имеет какое-то значение - мал золотник, да дорог!), уже давно набили оскомину. Не хочется даже приводить фотографии с северными корейцами, которые на голову выше меня (а я сама довольно намного выше, к примеру, президента Медведева)...

Надоели все эти враки южнокорейского производства - не меньше, чем сказки о «кровавом тиране Сталине, который кушал детей на завтрак». Может, лучше было бы рассказать о том, насколько южные корейцы жирнее и неповоротливее северных или о том, как в замечательной демократической стране под названием  Корейская Республика бросают за решетку за одно лишь только прослушивание северокорейских песен или прочитывание материалов с северокорейских сайтов?  

Цепной пес американского империализма, как метко называли в журнале «Корея сегодня» южнокорейский режим еще в моем детстве, брешет, а северокорейский караван идет себе и идет… В этом мы имели возможность убедиться уже в первый же день нашего пребывания на корейской земле, во время транзита из аэропорта в гостиницу. Большинство зданий, которые я видела в мой прошлый визит, в августе 2011 года, еще строящимися, оказались давно уже достроенными и заселенными. А какими красивыми были эти здания!!!

Cам город стал еще краше, заново отреставрированы в нем оказались многие здания, включая здания Пхеньянского цирка и городского вокзала. На площади перед вокзалом на огромном экране демонстрировались корейские фильмы.  

Атмосфера праздничного ожидания, которой в эти дни жили пхеньянцы, немедленно передалась и нам. Невозможно было ее не почувствовать, когда тебя всюду встречают улыбками и рукопожатиями! В гостинице нам бросилось в глаза огромное количество иностранных журналистов. Впрочем, особого желания общаться с ними у меня не возникло. Насколько интереснее было общение с местными жителями-  моими старыми друзьями и новыми совсем еще знакомыми, и с гостями праздника, которые приехали сюда, как и я, в качестве друзей КНДР, - изо всех уголков земного шара! В фестивале, посвященном празднованию столетия со дня рождения товарища Ким Ир Сена,  приняли участие представители более 30 стран мира.  

Сам фестиваль начинался 10 апреля, и у нас была еще пара дней до его торжественного открытия. За эти дни мы собирались посетить несколько промышленных и сельскохозяйственных предприятий и научных институтов.

 Мы посетили пхеньянский зоопарк - одно из любимых мест отдыха горожан в выходные дни, где наблюдали за выступлением дрессированных морских  котиков и за тем, как дети учатся верховой езде галопом; встретились с работниками архитектурной академии «Пэктусан», которые познакомили нас с историей корейской архитектуры и с генеральным планом застройки Пхеньяна (в свободное время архитекторы этой академии развлекаются тем, что создают прекрасные, реалистичные наброски скульптур, которые можно увидеть тут же, на их рабочих местах).

Затем пришел черед посетить Пхеньянскую зерноперерабатывающую фабрику - одно из передовых предприятий страны, оснащенных по последнему слову техники, где мы попробовали вкусное местное печенье.

Глядя на просторные современные залы этой фабрики, на механизированные пульты руководства производственным процессом и контроля за качеством продукции, становилось невольно стыдно, когда я вспоминала, во что превращены сегодня наши отечественные заводы и фабрики. Вот небольшой, но яркий примерчик карельского завода, найденный мною недавно в ЖЖ:  “Чтобы улучшить реализацию продукции и финансовое положение завода, находящегося сейчас не в лучшем состоянии, руководитель предприятия Сергей Сорокин выбрал весьма оригинальный способ, отдающий легким безумием. По указанию руководства в литейном цехе в рабочее время было совершено ритуальное жертвоприношение. В присутствии начальства и работников смены живому петуху отрубили голову и обрызгали его кровью помещение цеха”[9] 

Капитализм может вести только к одичанию и средневековому мракобесию. «Нет социализма - нет страны!» - еще одно мудрейшее высказывание корейского руководства, которое наша страна, увы, подтверждает своим горьким примером…. 

Большое впечатление на нас произвел НИИ Овощеводства Академии Сельского Хозяйства КНДР в пригороде Пхеньяна.

В Корее, как известно, мало плодородной земли, пригодной для сельского хозяйства вообще и для овощеводства в частности. Здесь более короткий, чем в Европе, вегетационный период, а урожаи овощей с гектара ниже, чем в странах с более мягким климатом. Выращивание овощей в теплицах до недавнего времени было затруднено проблемами в энергетической сфере. Но это не остановило корейских ученых, которые выводят здесь новые сорта огурцов, помидоров, капусты и других овощей, пригодные для выращивания в местных условиях. Уже удалось добиться сбора двух урожаев в год с определенных пород. Одним  словом, и тут  - «Корея сказала - она сделает!» 

Электронная библиотека и  бассейн для плавания Университета имени Ким Ир Сена были открыты совсем недавно. Они тоже - прекрасный пример достижений общества, ориентированного на самостоятельность, на стремление к умственному, духовному и физическому гармоничному развитию всех его граждан.

… Как-то раз вечером мой корейский товарищ угостил меня в традиционном ресторане очень необычным блюдом. С виду оно напоминало пельмени, только было совершенно черного цвета. 

- Угадайте, из чего это сделано? - спросил корейский товарищ. Угадать было нелегко, но что было вкусно -  это уж точно. Просто пальчики оближешь. 

И тогда он поведал мне, что это было одно из блюд, изобретенных в КНДР в трудные 90-е годы, когда было так важно, чтобы ничто из пищевых продуктов не пропадало. Это были хлебцы из подмороженной картошки…

- Обычно с мороженой картошкой что делают? Выбрасывают, да? А наши люди придумали вот эти хлебцы… Так наш народ заботился о том, чтобы не терять никакие ресурсы, которые можно использовать. Теперь уже и 90-е годы прошли, а это блюдо у нас  стало по-настоящему популярно. Ведь вкусно же, правда?  

- Правда. 

Тут на меня нахлынули воспоминания. И о том, где была я в 90-е и что делала, и о том, что делалось в это время с моей страной… И о том, как еще в прошлом году я мечтала, что вот поеду в КНДР на празднование 100-летия Ким Ир Сена - и уж тогда-то непременно наконец увижу товарища Ким Чен Ира вживую…  Я поделилась с товарищем этими воспоминаниями. 

- Вы знаете, мой отец - ровесник товарищу Ким Чен Иру. И когда товарищ Ким Чен Ир скончался, то я… 

Договорить я не смогла. Но он все понял. 

А вот поймут ли наши отечественные дурилки,  что перед нами прошла человеческая жизнь, которая была подвигом? Что совсем по соседству с нами, пока мы занимались разборками, распилами, откатами, смотрели рекламу «АО «МММ» и  «Бандитский Петербург» и конкурсы «Мисс Мокрая Футболка»  и разворовывали или же позволяли разворовывать построенное в советское время, маленький и несгибаемый гордый народ вместо того, чтобы последовать нашему «цивилизованному» примеру и «делать бабло», не сдаваясь, шел против ураганного ветра - вперед по социалистическому пути? Шел с бодрой песней , затянув пояса, не жалуясь, не выклянчивая ни у кого помощь… «Пусть наш путь труден, но пройдем его, улыбаясь!» «“Чем труднее, тем веселее и романтичнее надо жить.[10]” 

Вот чего не могут простить корейскому народу перестроившиеся наши соотечественники. Они издеваются над ним словесно (почитайте, например, комментарии на сайте http://juche-songun.livejournal.com/ и то, как бесстрастно и метко отбривает их автор этого сайта) именно потому, что на самом деле боятся его - до расстройства желудка. Корейский народ - это наша совесть, которую так многие у нас пытаются в себе окончательно уничтожить. Именно корейский народ, а не, увы, мы сами - настоящие наследники наших советских дедов и отцов! 

«В конце минувшего столетия КНДР была вынуждена пережить самые в своей истории суровые испытания. С развалом социализма в ряде стран санкции и блокада империалистов перешли все пределы. К тому же, в Корею нагрянули подряд небывалые стихийные бедствия. Корейский народ оказался лицом к лицу с серьезными экономическими и продовольственными трудностями. Империалисты, считав «развал социалистической Кореи» уже установленным фактом, торопливо заявили о «полном крахе социализма на планете».

Однако Корея выстояла. Она не только сохранила свое существование, но и начала устремляться к высокой цели построения могучей и процветающей державы. Такое феноменальное явление немыслимо в отрыве от усилий Ким Чен Ира. В дни трудностей и испытаний он всегда находился в гуще народа. На вымирающих заводах и фабриках, в темных городах и селах жители страны затягивали пояс, образно говоря, но душой они всегда жили вместе с самым близким человеком - Ким Чен Иром. Решающий момент во всенародной борьбе за преодоление трудностей он создает именно в провинции Чаган, где положение было куда хуже, чем в каком-либо районе. Создать пример в этой высокогорной местности северной части Кореи и обобщить его по всей стране,- таков был его план. Чаганцы, сердцем  воспринявшие замысел лидера страны, максимально проявили дух опоры на собственные силы и упорной борьбы с трудностями: во многих местах возведены ГЭС средней и малой мощности, обновлено производство на заводах и фабриках. Духовный мир жителей провинции Чаган перерос в «Дух Канге» ( Канге - административный центр провинции Чаган) и быстрыми темпами распространился по стране. Но пока в стране слишком многого не хватало, да и трудностей было хоть пруд пруди. Однако Ким Чен Ир, к удивлению всех, намечает план о построении могучего и процветающего государства и вселяет в сердца народа уверенность в себе и смелость… За 10 лет до 2008 года под энергичным руководством Ким Чен Ира были воздвигнуты 60 тысяч с лишним объектов капитального строительства, в том числе и Анбенская молодежная ГЭС, обрабатываемые земли всей страны преобразованы в крупные стандартные поля, построены самотечные ирригационные каналы протяженностью в несколько сотен километров. Словом, общий вид Кореи изменился, как подобает внешности могучего и процветающего государства.

В такое время, в декабре 2008 года, Ким Чен Ир посещает Сталелитейное объединение «Чхоллима» и призывает весь народ совершить великий революционный подъем и распахнуть двери в здание могучей и процветающей державы в 2012 году, году столетия со дня рождения основателя социалистической Кореи- Президента Ким Ир Сена. …  В отрасти металлургии совершенствуется новый метод выплавки железа без использования кокса и металлолома, а в отрасли «большой химии» налаживается массовый выпуск виналонового волокна и химических удобрений на основе отечественного сырья. С завершением строительства по освоению солончаков у острова Тэге появились новые земли, сравнимые с обрабатываемой площадью одного уезда, в итоге чего еще раз подтвердилось, что «Слово Кореи- дело»! Менее чем за 3 года завершается возведение плотины Хичхонской ГЭС, на что ушло бы более 10 лет по прежним меркам.»[11] 

А теперь вспомним-ка, что было построено, что было изобретено, что хотя бы было сохранено у нас в стране за эти годы. Да что за эти годы - хотя бы даже за годы путинского «процветания». И чем занимался наш собственный «сексапильный» национальный лидер, пока народ пытался выжить как может -отдыхал на дачах Берлускони, вылавливал амфоры в море, любезничал с гимнастками?  

И тогда издевки отдельных дебилов над мужественным корейским народом  и не предавшими его, верными своим принципам  его руководителями предстанут перед нами совсем  в другом свете. «Чему смеетесь, господа?  Над собой смеетесь!» 

- Чем сильнее бесятся янки, тем увереннее мы, что выбрали правильную дорогу!- cказал мне, широко улыбаясь, все тот же товарищ. 

- И не только янки…, - вздохнула я. И поделилась с ним своими ощущениями, что я оказалась в граде Китеже мирового социализма. Он укрылся от врага, став неуязвимым и невидимым, но придет час - и он поднимется из воды, раскрывая нам свою красоту и духовную мощь, и мы пойдем за ним и вернем себе самих себя и свою поруганную Родину… 

- Я читал эту легенду, - сказал корейский товарищ, - В ней говорится, что только те, кто чист сердцем и душой, найдут путь в Китеж. Вот вы тут такие и собрались, со всего мира…. 

А на следующий день… 

- Отдыхайте, отдыхайте пока, товарищи! - бодро и жизнерадостно приветствовал нас вице-президент корейской Ассоциации Дружбы с народами зарубежных стран, отвечающий за нашу программу, - Скоро начнутся у нас празднования такие, что спать вам вообще почти не придется! 

По наивности мы подумали, что это он так пошутил. А надо бы нам было вспомнить слова товарища Ким Чен Ира -  “Кто жалуется на невозможность, тот уже не кореец!»…

 (продолжение следует)

Сияй, Пхеньян, звезда Востока!...

(заметки участницы  празднования столетия Президента Ким Ир Сена в КНДР)

Ирина Маленко

Введение. О символизме двух дат в мировой истории.

«Корея решит - она сделает!» (девиз КНДР в трудные 90-е годы)

… До отъезда остались считанные часы… Я брожу по дублинскому аэропорту кругами, словно запертый в клетке тигр. Скорее бы уж!  Сколько можно…

Я приехала в аэропорт слишком рано: до того мне не терпится поскорее покинуть «цивилизованный» мир. И теперь я вынуждена бродить по рядам  ирландского «дьюти фри», отдающим в эти апрельские дни откровенной некрофилией.

Видите ли, в эти дни западный мир отмечает юбилей ну просто из ряда вон выдающегося события - столетнюю годовщину гибели «Титаника».И «предприимчивые менеджеры» стремятся выжать из потребителя, которого катастрофы всех мастей гипнотизируют, словно удав- кроликов, по самой полной. Полки магазина завалены кружками и запонками, магнитиками на холодильник и брошками с изображением злосчастного лайнера,  цепочками на шею «Сердце океана» (почему уж не сразу булыжниками на веревке?), брэндовыми плюшевыми мишками, звонящими в корабельный колокол, футболками разных размеров и даже фуражками для детей под названием «Маленький капитан «Титаника». Что ж, в этом вашем мире готовить детей к тому, что твоя жизнь окажется одним сплошным большим «дизастер»,  надо с пеленок! 

Но больше всего, конечно, умиляют книжки с гордыми заголовками вроде «Титаник» -рожденный в Белфасте».  Они еще раз подкрепляют мое давнее подозрение, что в капиталистическом мире  здорово не в порядке с психикой. «Мир - это война» и далее по списку. Гордиться тем, что вы построили якобы непотопляемый корабль,  который умудрился потонуть в первом же плавании! Что это, шизофрения или нечто другое?...

Любому нормальному человеку, кажется, должно бы быть понятно, что гордиться тут, мягко говоря, нечем. О таком молчать бы надо в тряпочку, а не на книжных обложках большими буквами печатать. У какого психически здорового мастера своих дел язык повернется хвалиться плодами своего труда, в результате которого погибло около полутора тысяч человек?

Но так горячо любимые Максимом Калашниковым «белые», за судьбу которых он пламенно переживает, уверенный, что без их господства нас ждет «дикарство и азиатчина» [1] (которые для него почему-то синонимы), даже не видят, насколько они нездоровы. Они не понимают, что по сути пляшут и зарабатывают барыши на костях трагически погибших людей. Не менее интересен для психиатра и профиль тех, кто все эти погремушки с «Титаником» покупает. Ни те, ни другие не задаются  вопросами о том, что надо сделать, чтобы такая трагедия никогда больше не повторилась: да пусть повторяется, им-то что? Зато какие тиражи газет тогда будут, какие сентиментальные блокбастеры можно будет отгрохать, сколько прибабамбасов заказать в Китае на продажу! 

Катастрофа как повод «продать что-нибудь» или «купить что-нибудь» - именно это и только это они сегодня празднуют. Слова «кощунство» для них не существует, как не существует слова «приличие» для публично совокупляющейся пары дворовых собачек. «Наша компания, расположенная на берегах Белфастского озера, оказывает нашим клиентам услуги, сопоставимые по уровню сервиса с сервисом для пассажиров первого класса на борту Самого Знаменитого Корабля в Мире»[2]. Они хотя бы задумались, как это звучит со стороны?  «Пить, так пить!»- сказал котенок, когда его понесли топить»? А ведь они не шутят… 

Ну что ж, у меня тоже праздник сегодня. Я праздную, что хотя бы пару недель смогу наконец провести среди людей нормальных! И ощущаю себя, словно санитар психбольницы, отработавший несколько смен сверхурочно, которому позволили наконец-то взять отпуск…

Может быть, вы считаете, что я преувеличиваю? Но нормальные ли люди эти самые ваши «белые», герр Калашников, если их на полном серьезе радует появление в чужом обществе любых негативных явлений - до такой степени, что они готовы от радости прыгать на одной ножке, даже если явления эти - всего лишь плод их нездорового воображения?

Вот, к примеру, раздел «Перемены в обществе» написанной в 2005  году британцами Джей И. Хоар и Cюзан Парес книги «Северная Корея в XXI веке: поясняющий  путеводитель», которые считают признаком позитивных перемен в обществе следующее: «…Другие наблюдатели указали на снижение заботы об общем благе: например, снегоуборочные работы, которые полагались на коммунальные усилия, больше не осуществляются, хищения государственного имущества и концентрация усилий на личных приусадебных участках развиваются…. Существует признанный рост мелкой преступности. ... Один из разделов рынка Тонгиль отделен тяжелыми, двойной толщины металлическими дверями, с двумя замками, чтобы заменить существующие двери или сделать насадку на них. Люди  кажутся более  безразличными к нуждам других людей ...»[3]

То есть, для их счастья, для их самоутверждения в том, что они «высоко цивилизованны»  им необходим  переход всех остальных «от советского менталитета к норме»[4]. К их психически больной норме - не чистить снег (может, еще и зубы?), чтобы не заботиться об окружающих, запирать все на огромные амбарные замки и за решетки и  расхищать государственное имущество. 

Между прочим, Хоар и Парес, оказавшиеся в КНДР в трудное в ее истории время,  рано радовались. Я впервые побывала в КНДР через 2 года после написания этой их книги и с тех пор побывала там еще 3 раза. И ни разу, ни в одном месте не видела и не чувствовала я того, на что они так отчаянно надеялись! 

“ Это – психология тех человеко-животных и новых варваров, кто правит сегодня миром. Психология настолько страшная и омерзительная, что ее нутро нужно вывернуть наизнанку. Чтобы понять, кого потом придется безжалостно давить и вычеркивать из нашей жизни.»[5]

Все так. Это именно она и есть. Именно этим я как санитар, и занимаюсь.

Но ведь эти самые «пациенты» продолжают высокомерно выдавать свои мнения об обществах, не похожих на их собственный паноптикум, за норму и «мировое общественное мнение». 

«Но разве может обезьяна понять человека-сапиенса? Нам знания нужны прежде всего для того, чтобы делать Дело, чтобы получить способности к самореализации, к раскрытию своих творческих способностей. Мы не зубрим некий набор сведений ради диплома – нам знания нужны для практического применения, для получения знаний всю жизнь и для того, чтобы ориентироваться в сложном, кризисном мире. И для того, чтобы сей мир переделывать, создавая человеческое – никак не либерально-обезьянье – Будущее»[6]

Золотые слова.  Браво, Максим! И именно поэтому нет большого смысла даже читать то, что пишет западный (и равняющийся на него наш отечественный ) обыватель о КНДР и те, кто пишут о ней в целях воспитания таких обывателей. Ну, не дано мартышкам понять, зачем люди ходят на двух ногах и с прямой спиной и зачем они пишут музыку, стихи и стремятся к звездам…Что с ним возьмешь! А мартышками они ведь стали, что самое грустное, вовсе не от природы. Они не родились такими. Это капитализм сделал их высокомерными и примитивными мартышками….

 «Интернет породил разновидность двуногих, которые воспринимают текст поверхностно, с экрана. Эти существа не могут воспринимать полутонов и оттенков – чему научила нас великая мировая литература. Она учила нас тому, что люди сложны и неоднозначны (Достоевский), что и мир – не черно-белая картинка. У новых варваров все это начисто стерто. «Серфинг» по текстам (по диагонали, пропуская целые абзацы) привел к тому, что человеко-животное времен И-нета воспринимает только самые примитивные, догматические идеи. Мышление интернет-дебилов сугубо черно-бело, носит манихейский характер.»[7]

И опять-таки сказано не в бровь, а в глаз.  Да вот только чем же лучше сам автор этих строк, который уверенно считает себя «не таким и ждущим трамвая»? Он хотя бы раз бывал в стране, на которую он пренебрежительно-обобщенно ссылается с отмашкой, как на” социалистическую казарму в стиле Севкореи да «идей чучхе»[8]? Нет? Ну, тогда и сам наш трибун - по сути тот же  «варвар с двоичным мышлением», на которых он так яростно обрушивается в своей статье[9].  

Не иначе, как белая кожа помешала мыслить глубже и свободнее? “Очень гордится он белой кожей - вот и ночует на стуле в прихожей…” (C. Я. Маршак)  Ему так хочется жить в «Русском союзе»? А не боится, что и ему самому так скоро укажут, что Кучеренко - вообще-то не самая русская фамилия,  и что украинцы - тоже «пришельцы с юга»? Как, интересно, можно считать себя левым и совмещать это с таким зоологическим, пещерным расизмом?

… И я вспоминаю наши многочасовые беседы с корейским товарищем - о мировой литературе, о последних событиях в мире,  о новейших открытиях в физике, об опере;  то, как мы вместе с ним пели народные песни …. То, насколько он цивилизованнее максимовых «белых», не поддавалось никаким сомнениям. А ведь он не один там такой  Там, в корейском обществе общее развитие человека - это норма. В отличие от того общества, господство которого над миром так жаждет сохранить Калашников. 

А какие политические дискуссии о причинах крушения социализма в СССР вели мы с товарищами из Конго, из Индии! Мальчишка из Кении был единственным из посетителей моего дома, кто с ходу узнал Карла Маркса на портрете. Выросший в Соуэто мой знакомый африканский музыкант цитировал мне Льва Толстого. Многие из калашниковских «белых» читали его, по-вашему?

Новое  варварство - на самом деле вовсе не «утрата лидерства белых». Оглянитесь хорошенько вокруг. «Белые» - это и ведь есть главные варвары в нынешнем мире[10]. Это именно они, а не мы  - настоящие дикари с ракетами. Белые - не как понятие цвета кожи, калашниковские «белые» - это понятие социальное. Это жители стран «золотого миллиарда». У меня по большому счету меньше общего с этими завсегдатаями шопинг-моллов и любителями мыльных опер, чем с черным  как смоль товарищем Ги Гастоном из Киншасы или чем с «желтокожей» филиппинской партизанкой.

Не надо относить нас к ним, если мы хотим остаться настоящими людьми - только на основании того, что у нас один с ними цвет лица. Не надо сравнивать задницу с половником только на основании того, что и та, и другой - круглые.  И пока мы не избавимся от низкопоклонства перед «белыми» Запада (которым страдает и сам Калашников), нам вряд ли стоит рассчитывать на построение «СССР-2»..

… Я еще раз оглядываюсь. Нет, здесь точно нет подходящих для моих корейских друзей сувениров!  И я иду на посадку.

Через половину суток я выйду из самолета, увижу знакомое улыбающееся лицо, и меня словно окутает теплым облаком - облаком заботы, дружбы, небезразличия, взаимопонимания… И ощущение этого теплого облака, закрывающего меня собой ото всех невзгод, какие только существуют в мире, будет греть меня целые две недели….Как объяснить это тем, кто считает «азиатчину» «дикой»? Да и стоит ли объяснять?

…. И когда уже в пхеньянском отеле мимо меня проходит говорящий по-русски патлатый и нечесаный молодой человек в резиновых шлепках на босу ногу и в драной майке с надписью на языке своих «белых» хозяев  «Секс-инструктор: первый урок бесплатно», у которого серое вещество, очевидно, недостаточно развито для того, чтобы понять, что тут он - не «белый господин», осчастлививший своим присутствием Кушадасы, Максим Калашников может быть доволен: это ведь как раз дело его любимых «белых» живет и процветает на просторах нашей Родины! Ведь мальчик этот равняется именно на них, а не на «диких азиатов», у которых повсюду, даже в лифтах и в общественных туалетах звучит классическая музыка, и которые в подобном виде не заявятся даже в столовую на завтрак….

А меня вдруг пронзает мысль о поразительном символизме того, что произошло в один и тот же день на нашей планете, сто лет тому назад. 15 апреля 1912 года на Востоке, в Стране Утренней Свежести,  родился человек, которому суждено было свершить великие перемены к лучшему в жизни своего народа и стать создателем идей о подлинной самостоятельности и независимости. На Западе - затонул заочно объявленный западными хвалюшками непотопляемым гигантский корабль.

Нет нужды разжевывать для моих читателей этот символизм, верно?

Солнце заходит на Западе, чтобы снова взойти на Востоке… И спустя сто лет мы являемся свидетелями именно этому.

(продолжение следует)

...Наверно, от досады –и чтобы утереть мне нос- Володя блистал на тех соревнованиях краше обычного. Видя такое отточенное мастерство, даже видавший виды Владислав Андреевич, тетя которого была в свое время многократной чемпионкой страны и всеобщей в нашем городе любимицей, аплодировал Володе до боли в ладонях. Хотя вокруг него крутилось множество недоброжелателей, нашептывающих ему о Володе нехорошие вещи (в основном из-за заводской квартиры, на которую они сами положили глаз), он никого из них не слушал, а после этой победы со всеми на то основаниями мог им ответить: «Ну, а я вам что говорил?» Володя честно отрабатывал свою зарплату. А в том году он разозлился так, что даже вошел в восьмерку на чемпионате мира!

Видя мое состояние, но не подозревая глубину его причин, мама пыталась сказать мне, что Володя «теперь уже не тот» - что его, как и многих из нашего поколения, ельцинщина в совокупности с перестройкой душевно и физически развратили. Но дело было совсем не в Володе- просто он (точнее, то, каким он был в моей памяти) был для меня символом советской эпохи. Напоминанием о тех временах, когда мужчины совсем по-другому относились к женщинам, чем Сонни и его современные собратья. Когда перед тобой не просто открывали дверь, уступали тебе место в транспорте и подавали тебе пальто, а еще и смущались тебя, если ты нравилась, а не лезли тебе с налета за пазуху и не предлагали тебе всякие мерзости. Когда на работе к тебе относились как к коллеге и нормально обсуждали с тобой производственные дела, а не бросали масляные взгляды в вырез твоего платья. Когда пели такие песни, как «и если на свете есть все-таки бог, бог- это женщина, а не мужчина». Когда 8 Марта было не слащаво-слюнявым «праздником весны и любви» («Днем любви» кощунственно именовался в «новой» России фильм о массовых изнасилованиях, и это среди «перестроенных» россиян даже никого уже и не удивляло!), а праздником прежде всего Женщины-труженицы и человека. Гобачевщина и ельцинщина сумели возродить у нас в стране Домострой, соединив его с самой грязной западной похабщиной. Женщина превратилась в вещь и товар - так же как и на Западе (Энгельс был совершенно прав!), только в еще более открытых формах.

Дело не в Володе, мама, - дело в СССР!

Какой была бы наша жизнь сегодня, если бы не случилось всего этого?

Сонни было не понять моих переживаний. Все, что он видел перед собой, были полуразвалившиеся некрашеные дома и грязные, давно не асфальтированные улицы, забросанные жестянками от пива. Да и даже если бы он увидел мой город во всей его красе, в лучшие годы моей жизни, смог ли бы он понять, чем мы жили, чем дышали, какие у нас были нормы и ценности?

У Сонни была отвратительная привычка говорить скверные слова в самые интимные моменты. Его, видите ли, это возбуждало. И сколько я ни говорила ему о том, до какой степени мне это противно, ничего не действовало. Я попыталась внушить себе, что это особенности его темперамента. Но после соприкосновения с еще теплившимся на моей земле, заживо похороненным советским строем терпеть это было больше непереносимо. Как и многое другое - то, что тебе нельзя быть самой собой, нельзя открыто высказывать даже дома свое мнение, как ты это спокойно делала всю свою жизнь в «тоталитарном» обществе; что «кормилец» решает за тебя твое будущее и то, какой должна быть твоя жизнь (включая и где жить!), что все, что тебя интересует, все, что тебе дорого, все, что ты делаешь наталкивается на одну-единственную реакцию – «заткнись, не хочу об этом знать! Вот если бы это приносило деньги...»

И я не выдержала и сказала Сонни об этом. Мне так хотелось, чтобы он понял меня и понял, насколько все это для меня серьезно. Чтобы мы вместе нашли решение - как же жить дальше.

- I’m not happy with you 28 ,-сказала я ему тихо. (Я сама только что это открытие сделала: до этого я все думала, что все браки, наверно, такие - и гоголевское «отчего же не жить как-нибудь?»). Но Сонни, естественно, только обиделся. В нем не было достаточной взрослости, чтобы задуматься, а в чем же дело, и что нам обоим можно изменить. Вместо этого в нем с новой силой взыграл его комплекс неполноценности... Наверно, надо было просто промолчать. Если бы я была немного поопытнее в знании человеческого характера и менее искренней, я бы, пожалуй, так и сделала.

- Вы все тут сумасшедшие! И страна у вас ненормальная! - вспылил Сонни.

Пожалуй, на это мне нечего было ему возразить. Нормальной наша страна действительно уже несколько лет как перестала быть.

Вскоре после этого Сонни засобирался домой в Голландию - ему надо было писать диплом, а у нас это было по техническим причинам невозможно. Но мне совсем не хотелось уезжать. Одна только мысль о том, что придется сидеть в Голландии все лето - самые прекрасные месяцы в году!- , когда мне в общем-то совершенно нечего там делать, приводила меня в ужас. Я еще не надышалась родным воздухом. Тогда мне на короткое время даже показалось, что если я вернусь домой, то мы заживем как раньше - и мне до боли вернуться домой захотелось. И хотелось до самых выборов 1996 года...

Я возлагала на них по наивности большую надежду. Ведь совершенно очевидно было, что «так жить нельзя». Еще когда я провожала Сонни в Москву, за два года до этого, вдоль Варшавского шоссе выстроились многокилометровые очереди - обманутых вкладчиков АО «МММ».... Сонни подумал, что это стоят зрители, пытающиеся попасть на какой-нибудь рок-концерт.

За два года таких людей стало только во много раз больше. Банки и всякие АО лопались как мыльные пузыри. Люди, привыкшие доверять банкам государственным, доверились так же всем этим АО, потому что «их же рекламировали по телевизору», не понимая, что государства, всегда охранявшего наших людей от обманщиков и проверявшего достоверность информации прежде, чем ее публиковать, больше не существовало. Отныне можно было публиковать любые ложные обещания – достаточно было только хорошо заплатить за это в СМИ.

На двери почтового отделения у нас в городе висела записка – «С завтрашнего дня начинается выплата детских пособий за декабрь 95 года». Летом 96-го! Какой нормальный человек в здравом уме стал бы после этого «голосовать сердцем» за Ельцина, который отдрыгивал на последнем дыхании буги-вуги с экранов телевизоров?

А я была так уверена, что нормальных людей у нас намного больше!

Я еще не знала, как «делаются» выборы в «демократическом свободном обществе», «денежными мешками» - в прямом и в переносном смысле этого слова. Я уже приводила вам выше пару примеров.

Все, кого я знала - все, как один голосовали за Зюганова. Единственным знакомым мне человеком, проголосовавшим за Ельцина, была вышедшая замуж за голландца похожая на крысу-альбиноса ленинградка Анюта из Схидама, которая работала вместе с Сонни на первом в его жизни его рабочем месте. Она специально, по ее словам, поехала домой на выборы, чтобы «не вернулось проклятое прошлое».

Я посмотрела на Анюту с ее великолепным настоящим - донашивающую обноски родственниц ее мужа и постоянно жаловавшуюся, что нет денег даже на то, чтобы помыться в душе от души, сколько угодно:

- Конечно, Анюта, ты проголосовала за него - тебе-то там не жить...

Постепенно приезжать домой мне хотелось все меньше и меньше. В каждый следующий мой приезд родной город мой выглядел все плачевнее и плачевнее - а теперь, после этих выборов, не осталось даже надежды, которая, как уверял меня Володя Зелинский, «умирает последней».... На потрескавшихся стенах многоэтажек, в которых все, кто мог себе это позволить, встроили себе железные двери, а многие даже огородили свои лестничные площадки железными клетками, напоминавшими зоопарк красовались матерные ругательства в адрес «гаранта конституции», расстрелявшего российский парламент (он именовался там аббревиатурой «ЕБН» - по его инициалам) - и призывы «Ельцина - на рельсы!», напоминающие о еще одном из многочисленных его невыполненных обещаний. Надписи городские власти каждый день закрашивали - и каждую ночь на их месте появлялись свежие.

Моей первой реакцией стало сильное разочарование в людях после тех выборов. Неужели мой советский народ, мои земляки оказались такими мазохистски настроенными самоубийцами? Ибо голосовать за Ельцина и его курс - после всего, что наши люди уже натерпелись от него и его архаровцев!- для большинства избирателей означало самое натуральное харакири. Не понимать этого можно было только просидев всю жизнь в четырех стенах какого-нибудь центра советологических исследований за рубежом. Ну, им за то и деньги платят.

Это был самый что ни на есть карт-бланш Джеку-Потрошителю. Многие из «проголосовавших сердцем» после этого уже не смогли дожить до следующих выборов- именно из-за такого своего «выбора». Именно тогда я с болью оставила мечту о возвращении домой, став перманентной беженкой. Что ж, господа-товарищи, если вы действительно настолько слепы, то мне с вами не по пути...

Но вспоминая, какая грозная и тяжелая атмосфера висела в те роковые дни над моим городом - типичным городом средней полосы России,- ни за что не поверю, что Ельцин на самом деле одержал победу на этих выборах. Разве только если каждый голос бандитов-бизнесменов и Анюток-секонд хэнд из Голландий засчитывался за 10 голосов нормальных людей.

... А тогда в 1994-м... тогда Сонни уехал, а я осталась дома еще на месяц. Я отсыпалась и отьедалась - на год вперед. И все думала, думала и думала - в каком же именно месте мы сделали неверный поворот, и как же теперь жить дальше. Когда я вернулась, Сонни даже не встретил меня в аэропорту. Разговаривал он со мной сквозь зубы.

Правда, на вручение его диплома в Энсхеде мы отправились вместе. Декан зачитывал фамилии отучившихся, они под аплодисменты родных и близких всходили на сцену и получали свой диплом. В алфавитном порядке. Сонни был в самом конце списка.

- Диплом инженера-электротехника вручается студенту Гансу Клоссу 29 !- неожиданно торжественно провозгласил декан. Я не удержалась и фыркнула на весь зал. А какой, скажите, советский человек на моем бы месте удержался?

Сонни с негодованием посмотрел на меня из другого угла зала.

«Я же говорил, что вы все сумасшедшие!»- было написано у него на лице.

****

... Eсть в моем родном городе место, о котором мне до сих пор снятся самые прекрасные, самые добрые сны. Но я никогда не хожу туда, когда приезжаю домой. Слишком больно смотреть на то, что от него осталось…

Это – то место, где стоял наш старый дом. Где я выросла и провела 17 самых счастливых лет своей жизни. И еще пять летних каникул.

...Я уже была в Голландии, когда бабушке и Шуреку дали квартиру: они едва успели получить ее еще в советское время и по советским законам. Бабушка радовалась, потому что с возрастом становилось все труднее приносить воду из колонки и выносить в ведре мусор за линию.

Раньше полагалось, переезжая, снести свой дом в течение какого-то очень короткого срока (помню, как Тамарочка, переезжая, срочно искала бульдозериста), но к тому времени, когда квартиру получили бабушка с Шуреком, уже никто не следил за соблюдением законов: девизом нового общества стало «что хочу, то и ворочу!» И ни у кого из моих родных просто не поднялась рука на наш дом. У меня бы тоже не поднялась. Он был для нас как живой, как член нашей семьи. Долго еще тетя Женя, для которой он тоже был родным, приходила каждый день (!) из далекого Заречья: по утрам чтобы открыть ставни в доме и по вечерам - чтобы их снова закрыть. Чем дольше окружающие думали, что в доме кто-то живет, тем дольше его бы никто не тронул. Но в конце концов и тетя Женя устала это делать – она тоже была немолода, - и дом просто закрыли на замок и оставили с закрытыми ставнями...

Соседями у нас в ту пору были недавно переехавшие на нашу улицу циркачи на пенсии, которые держали у себя в саду чуть ли не целый зоопарк, даже обезьян. Из сада ветер приносил нехорошее амбрэ, и циркачам очень хотелось расширить свои владения.

Несколько раз они приходили к бабушке уже на новое место жительства и предлагали деньги за наш старый дом и сад, но бабушка отказывалась - и я тоже отказалась бы. Это было все равно как продать твоего лучшего друга! Если вы видели фильм «Белые росы» - у его пожилых героев было такое же отношение к своему старому дому, который они не хотели продавать на дрова. И даже если нет возможности родной дом сохранить, продать его все равно не поднимется рука. Это трудно объяснить словами. Это просто очень глубокое чувство, наверно, впитанное еще с материнским молоком, запрещающее тебе такие сделки - как библейская заповедь «не убий» или «не укради».

Это наша заповедь – не капиталистическая, понимаете? Капиталист маму родную продаст – если сумма будет достаточная. А чтобы не мучали остатки совести, еще и уверит себя, что так для мамы будет даже лучше... Для Сонни не только мой, а даже и собственный его родной дом ничего не значит - он с радостью готов поменять его на больший по размеру и в более «шикарном» районе. А уж если его можно продать... Единственное, что его будет беспокоить - это как бы не продешевить! Когда он увидел мой дом на фотографиях, единственное, что его заинтересовало, это как мы там впрятером помещались.

Но во всех моих снах о доме все эти годы мы возвращаемся в него - -и бабушка, и Тамарочка,и дедушка, даже когда вокруг все разрушено, даже когда везде идут стройки и перестройки, - и остаемся там навсегда. Если бы я была верующей, я бы надеялась, что именно так и случится после моей смерти... Никакие райские яблоки не заменят мне мельбы из нашего сада!

Наверно, я все-таки не собралась бы с духом пойти туда, если бы не моя школьная подружка Алла Колесникова. Я не видела ее много лет. За это время она успела выйти замуж, родить сына и овдоветь; ее мама, которую я помнила веселой полной женщиной, стала похожа на живой скелет, и было видно, что ей осталось жить на этом свете недолго, хотя она была совсем еще не старая, а сама Алла была вынуждена уйти с любимой работы в детском саду и стать контролером счетчиков - от энергетической фирмы, где ее покойный муж работал когда-то электриком: только для того, чтобы ее с малышом, который был всего на несколько месяцев старше Лизы, после самоубийства Аллиного мужа не выселили из фирменного общежития...

Несмотря на все трагедии, Алла была по-прежнему размеренная и спокойная, какой я ее всегда знала. Приходила она в ярость только от одного - при имени Ельцина...

- А пойдем-ка, пройдемся, как раньше... - сказала она мне, излив душу. Это был как раз тот летний вечер, когда я чуть не подпрыгнула от того, что Алла на улице взяла меня под руку для прогулки (как мы всегда, испокон веков с нею ходили!) - из-за пагубного голландского влияния.

И мы пошли.

Чем ближе мы подходили к моему дому, тем больше мне становилось не по себе, хотя я старалась ей этого не показывать. Но когда я увидела вросшую в землю калитку, покосившийся такой дорогой мне деревянный силуэт, двухметровые заросли крапивы там, где мой дедушка высаживал картошку, запаркованные на моей любимой полянке «Камазы» нашего соседа- шофера -дальнобойщика и прыгающих по нашему саду мартышек, я покачнулась. Не знаю, что там было написано у меня на лице, но Алла здорово испугалась.

- Жень, ты что? Тебе плохо? - и подватила меня под руку еще плотнее. - Наверно, не надо мне было тебя сюда приводить. Пойдем, а?

- Нет, нет, я ничего, со мной все в порядке, - выдавила я, хотя мне хотелось разрыдаться. Около дома в полузаросшей канаве я разглядела что-то металлическое, тускло блестящее. Это была вырванная с мясом заслонка из нашей печки, которую я за всю свою жизнь никогда не могла открыть. Когда-то в детстве я буквально висела на ее металлической цепочке над лежанкой, но она была вмонтирована туда намертво. На лежанке я сама карандашом рисовала свой профиль, прижавшись к ней - и потом удивлялась, зачем это бабушка его стирает, ведь получилось так красиво... Кому и зачем понадобилось эту заслонку выламывать? Клад, что ли, искали, идиоты?

У меня потемнело в глазах. Перед мысленным взором вихрем пронеслось, как я молотком разбирала старую печку,когда дедушка решил, что нам нужна новая, поменьше. Как трудно ему было найти печника - это была вымирающая профессия. Какие вкусные пироги бабушка пекла в этой печке. Как в сильный мороз приходилось топить ее два раза в день вместо одного... А теперь там, значит, мартышки греются? И едят наши яблоки и груши? Какая ирония! И как то, что я увидела здесь, в самом дорогом мне на свете месте, похоже на все то, что произошло с моей страной, в которой отныне хозяйничают цирковые макаки...

Я бессильно опустилась на остатки украшавшего когда-то всю нашу полянку цикория.

Для меня именно этим, а не количеством иномарок и недвижимости, измеряется степень цивилизованности человека - не брать, что «плохо лежит». Не ломать что-то оставленное без присмотра потому что «оно все равно ничье». У меня самой просто не возникает такого желания: ломать кнопки в лифте и писать в нем, разбивать окна в чьем-то доме, если в нем не горит каждый вечер свет или отрывать доски от лавочек в парке потому что «в хозяйстве пригодится».

И дело не только в нашем доме и в том, во что превратили «освобожденные личности» полянку в конце квартала, называвшуюся у нас «голубыми лавочками», где гуляли бабушки с колясками и не так давно была настоящая детская площадка, с лавочками, сценой, качелями и бревном, по которому можно было ходить. Дело еще и в том, что у наших людей остались какие-то странные иллюзии насчет того, что «там»- на Западе - в этом отношении дела обстоят как-то по-другому... Когда даже ирландский премьер говорит: «In my end of Dublin, if you park things too long they usually get vandalized» 30 

Дела обстояли по-другому как раз только в СССР! И могли бы обстоять по-другому и сегодня: для того, чтобы «коммунизм работал» необходимо было прежде всего каждому из нас изменить себя и постараться стать новым человеком - не указывая пальцами на других… Не так уж это и трудно. И не надо мне тут указывать на райкомы и Политбюро! А вы сами хотя бы попробовали жить как настоящий коммунист - прежде чем ждать, что вам лично социализм даст?

Я бережно вытащила медную заслонку из грязи. Алла не поняла, что это, но по моему лицу догадалась, что что-то очень для меня важное.

У меня больше не было сил смотреть на мартышек, захвативших мой дом, и я отвернулась. В конце заросшего огорода, совсем рядом с железнодорожной линией, гордо возвышался надо всей крапивой и репейником молодой сильный дуб. Дубок, посаженный мной на огороде из найденного в лесу проросшего желудя, когда я училась в первом классе... Живое свидетельство того, что посеянное не пропадает зря! И до чего же он был хорош - особенно в контрасте с тем, что его окружало!

Вид его вернул меня к жизни. Нет, мы еще поживем, еще поборемся, еще повыгоняем мартышек обратно в вольеры! Если мы не успеем на нашем веку это сделать, то это сделают наши дети и внуки. Главное – передать им эстафетную палочку. Рассказать им правду о том, что такое Советская власть.

... Когда-то на втором курсе, еще сама не зная, к чему привели меня мои отношения с Саидом, я возвращалась из Москвы домой под праздник. Электричка была так набита народом, что я в буквальном смысле слова стояла в тамбуре на одной ноге- для другой не было места. Меня сдавили со всех сторон. Я даже не почувствовала, что мне стало плохо, но народ вокруг меня вдруг закричал:

- Девушке дурно! Расступитесь, товарищи!

И хотя это было физически практически невозможно, люди наши действительно сразу попытались расступиться - насколько смогли.

-Милая, что с тобой?- склонилась над моим ухом чья-то голова - Воды, воды ей дайте...

Воды ни у кого не было. И тогда кто-то достал из сумки такой редкий и такой дорогой у нас в это время года свежий огурец, который он, видно, специально купил в Москве к праздникам - и с размаху отломил мне половинку....

- Ешь, тут воды 98%...

Вот что невозвратимое мы потеряли. Вот чего нет в «свободном» обществе, где даже спросить тебя, нужна ли тебе помощь, считается чуть ли не нарушением твоей свободы – падать в обмороки и умирать. Таких удивительных человеческих отношений и такой заботы друг о друге. И это не заменят никакие поездки на Багамы.

...Да, все в сравнении познается! Вы заметили, что отношение к Леониду Ильичу Брежневу сегодня совсем другое, нежели было на заре «перестройки»? Как ни вопят демократы, что мы «забыли все ужасы застоя», «очереди за хлебом» (пардон??), то, что «поездку за рубеж надо было согласовывать в райкоме партии», а в продаже «не было красной икры», на народ эти когда-то действовавшие как гипноз истеричные вопли уже не действуют.

Почему же совсем недавно Леонид Ильич и другие руководители ленинского типа нас так возмущали, а сейчас мы им благодарны за лучшее время в нашей жизни?

Дело вовсе не в том, что мы постарели и с умилением вспоминаем свое детство и юность. Дело не в том, что мы забыли о трудностях того времени. Причина - в том, что раньше, когда мы возмущались, мы сравнивали Леонида Ильича с коммунистическим идеалом руководителя, а сейчас - не с идеалом, а с реальными, буржуазными политиками. И сравнение получается, сами понимаете, в чью пользу….

Когда гневные обвинения в том, что руководитель великой державы имел, бессовестный, государственную дачу и спецпаек, раздаются из уст «владельцев заводов, газет, пароходов», то хочется сардонически смеяться им в лицо.

Несколько лет назад многие люди еще побаивались сказать вслух, что они действительно думают по поводу жизни при социализме в сравнении с прелестями «рыночной экономики» - из опасения подвергнуться обстракизму Людям внушили, что это моветон: если тебе нравится жизнь в годы застоя: значит, ты «безынициативен», «ленив», у тебя «совковый менталитет», и т.п. и т.д.

Но сегодня нас прорвало. Скрывать свои чувства и мысли мы больше не намерены, как бы нас ни клеймили за это жующие ананасы и рябчиков. Больше всего они напоминают мне героя Ефима Копеляна из «Неуловимых...», сердито выговаривающего несознательной крестьянке, которая не хочет отдать ему свою единственную корову - под его торжественное обещание вернуть ей двадцать….

Крик души современного человека: "Но неожиданно проявилась страшная вещь: нашей эпохе нечего противопоставить застою, кроме жевательной резинки..."-

Да, вам нечего противопоставить той эпохе, кроме прокладок с крылышками!

И ради этого стоило уничтожить страну и так издеваться над людьми??

О чем я думала, улетая из Москвы? О словах пламенного друга народа Жана-Поля Марата. «Пятьсот-шестьсот отрубленных голов принесли бы вам спокойствие, свободу и счастье. Фальшивый гуманизм удержал вашу руку от удара, но из-за этого миллионы ваших братьев поплатятся жизнью»

...О господи, господи, если есть на свете рай после смерти, и если я его заслужу, пусть он будет таким, как СССР!

Говорят, Ельцин отомстил за своего дедушку?

Тогда пора нам начинать мстить за наших!

Советский Союз был драгоценной жемчужиной, которую мы легкомысленно бросили в грязь перед свиньями. Думая, что у нас еще навалом будет таких жемчужин - в других раковинах. А они на поверку оказались пустыми...

Примечания

1  В начале 1992 года Ельцин поклялся перед телекамерами «лечь на рельсы», если инициированные им либеральные экономические реформы посредством шоковой терапии приведут к повышению цен: «Если цены станут неуправляемы, превысят более чем в три-четыре раза, я сам лягу на рельсы». Это обещание Б. Н. Ельциным выполнено не было, несмотря на то, что цены выросли в сотни раз, а уровень жизни населения резко снизился.

2  Его присутствие больше не требуется (англ.).

3  Белая книга:свидетельства, факты, документы(Москва, изд-во "Юридическая литература", 1979.

4  Подробнее о народном контроле см. http://kprf.tele-kom.ru/35.htm

5  Имеется в виду АБ Чубайс, который в одном из своих детских писем сам признавался в таком желании.

6  Песня «Alles kan een mens gelukkig maken»

7  http://www.patriotica.ru/books/sov_civ2/s22-2.html

8  Нормы и ценности (голл.)

9  Мама (папиаменто)

10  В 1993 году.

11  «Это нелегко» (песня о разводе)

12  «Можешь уходить куда захочешь» - песня антильской группы «La Perfecta» (1992)

13  «Я всего лишь бедный мальчик, никто меня не любит... Он всего лишьбедный мальчик из бедной семьи».

14  Господин говорит по-голландски? (голл.)

15  Ты говоришь на папиаменто? (папиам.)

16  Немного (папиам.)

17  До свидания (папиам.)

18  Намек на российский анекдот, в котором «новый русский» хочет купить крест на шею «побольше» и останавливаясь на кресте для церковной колокольни, говорит продавцу: «Гимнаста снять, крест завернуть!»

19  Имеется в виду церковь св. Павла в Роттердаме, где это действительно делается- «чтобы они не воровали на улице». О том, чтобы этих людей лечить, речи не идет – «слишком дорого».

20  В июле-августе 1989 года Явлинский возглавлял группу экономистов, разработавших программу "500 дней" - план трансформации советской экономики в рыночную. (http://www.lenta.ru/lib/14160294/ )

21  Летом 1992 г...открылся Российский филиал "АУМ Синрике". ...Раз в неделю в лучшее время Асахара вещал по радиостанции "Маяк" и по телеканалу "2*2",регулярно арендовал, на двое-трое суток ,спорткомплекс" Олимпийский" и даже имел охрану, набранную из бывших сотрудников КГБ. Членами "АУМ" в России стали около 35 тысяч человек. (http://know.su/link_2152.html )

22  http://www.lenta.ru/news/2008/06/29/delay/

23  Уличным торговцам (англ.)

24  http://www.klassika.ru/read.html?proza/tolstoj_a/petr_i.txt&page=69

25  Сырорезка (голл.)

26  Марка чипсов

27  Фразы из русского разговорника для американских солдат, изданного в начале 1980-х годов.

28  Я не чувствую себя с тобой счастливой (англ.)

29  Ганс Клосс – герой популярного в СССР польского сериала о войне «Ставка больше чем жизнь», польский разведчик среди фашистов.

30  «В моем районе Дублина если что-то оставить надолго, то это непременно разломают» (http://query.nytimes.com/gst/fullpage.html?res=9B02EFD71F30F932A05750C0A96F958260

…Когда мы вернулись из Москвы, мама радостно сообщила нам, что Лиза вчера сделала свои первые шаги. В нашем городском парке.

Лизу в городе за свою принимали все цыгане.

- Это вы нашу девочку украли!- говорили они нам. И многие русские наши земляки тоже думали, что ее папа цыган - пока его не видели! - потому что не могли себе представить никого темнее.

Владислав Андреевич же величал ее «Дружба Народов»:

- Надежда Ильинична, как там Ваша Дружба Народов поживает?

Лиза была кудрявая, толстощекая, смуглая до черноты,с миндалевидными грустными индейскими глазами. Очень серьезное ее личико время от времени неожиданно становилось настолько же озорным и лукавым. Она была ребенком очень музыкальным - и очень впечатлительным. Когда по телевизору показывали какой-то фильм с Пьером Ришаром, где его герою угрожал злодей, Лиза, игравшая у телевизора и, казалось, его не замечавшая, вдруг издала пронзительный вопль, схватила свой водный пистолет и, размахивая им в одной руке и сжатым кулачком другой руки помчалась к телевизору - за Ришара заступаться.

В те выходные мы впервые повезли ее к прабабушке - моей бабушке Стенке, которую я сама не видела уже лет 20. Мой отец заехал за нами с утра на своих «Жигулях» вместе с братьями. Наступало лето, и уже было жарко.

- А он что, сам поведет?- схватилась за сердце мама. - Помню, как он права себе оформлял, еще в 69-м...Поставил ящик пива начальнику ГАИ. Я бы на твоем месте лучше на автобусе поехала!

Но я уже давно привыкла к тому, каким тоном она про отца говорит, и не испугалась.

- Ничего, мы как-нибудь... Тут же ехать минут сорок, не больше.

- Скажи ему, чтоб помедленнее ехал!- кричала мама нам вслед, когда мы спускались по лестнице.

Я волновалась - после всех маминых рассказов о том, какая моя бабушка «злодейка». Я вспомнила, как не любила встречаться с ней, будучи маленькой. Как-то мы воспримем друг друга теперь?

Бабушкин дом я помнила очень смутно, но когда увидела, то сразу узнала - и палисадник, и цветы, и вишневые деревья. Бабушкиной была только половина дома, в другой половине жили ее соседи, у которых был свой, отдельный вход и сад. Жила она в небольшом поселке, откуда до города ходил трамвай-одноколейка и автобусы. В поселке был кинотеатр, несколько клубов и магазинов, школа, детские сады, санаторий с грязевыми ваннами - и большой металлургический комбинат. Когда мой украинский дедушка был жив, он работал на этом комбинате- шофером у директора, с которым они вместе прошли всю войну. Когда со стороны комбината дул ветер, воздух в поселке был непереносимо вонючий. А так поселок был очень даже симпатичный.

Бабушка уже ждала нас на крыльце, и стол у нее уже был, как и полагается, накрыт. Она почти не изменилась, только поправилась немного, и поседели ее волосы. Говорила она по-прежнему с тем же сладким, певучим южным акцентом и первое, что сделала, поздоровавшись, - это расцеловала нас всех троих.

- Это моя правнучка!- с гордостью подняла она Лизу на руки, показывая ее соседям. Разве плохой человек стал бы гордиться правнучкой-мулаткой?- подумалось мне.

Через 5 минут Сонни уже уплетал за обе щеки приготовленные бабушкой яства: вареники, вишневый компот, обжаренную целиком в сметане вареную картошку и курицу (а это точно не кролик?..). И все нахваливал. По маминым рассказам я представляла себе бабушку белоручкой- неумехой и потому была удивлена, насколько вкусно оказалось приготовленное ею. Но когда я рассказала об этом вечером маме, мама только фыркнула:

- Небось, кого-нибудь попросила за нее приготовить!

Нет, моя мама неисправима...

... Я сидела у бабушки, потихоньку пьянела от самодельного фруктового вина, и мне делалось грустно. Она только что сказала мне одну вещь - хотя я совсем ни о чем ее не спрашивала.

- Женечка, неважно, что там произошло между твоими родителями, мы-то все равно родные!

А ведь я столько лет не видела ее - и была этому чуть ли не рада... А ведь я по сути совсем не знаю ее - мамины рассказы не в счет!- а деда Петро теперь уже и никогда не узнаю...А ведь я так легко отреклась от них – так же, как от своей страны!

На стене висел старый портрет молодого красивого советского офицера.

- А это кто? - спросила я.

- А это твой дедушка Коля Степанов. Который погиб на войне. Отец твоего отца.

И тогда я почувствовала, как по моим щекам катятся слезы. Я впервые увидела его портрет. Мама говорила мне, что мой отец - чуть ли не «сын полка». Конечно, и теперь она скажет мне, что бабушка просто повесила на стенку первую попавшуюся красивую фотографию. Но я смотрела на незнакомого парня на фото - и видела отцовские скулы, лоб и уши. Видела, с какой любовью бабушка смотрит на него. И начинала осознавать, что я, оказывается, совсем не та, кем я себя всю свою жизнь знала. Точнее, сама-то я та, но я чувствовала себя из-за происхождения бабушки и другого дедушки чуть ли не украинкой, даже искала в себе еще что-то более экзотическое, а оказывается, я самая что ни на есть волжанка... «Энзы-брэнзы, я из Пензы»... Спокойные славянские глаза дедушки Коли с интересом смотрели на меня.

А Сонни смотрел на меня с другой стороны - и думал, что это я просто перебрала лишку...

На обратном пути я упросила отца завезти нас на речку- туда, куда мы с дедушкой Ильей в свое время ходили купаться. Там я не была уже лет 15, не меньше. Но мне очень хотелось убедиться, что хотя бы там-то все на месте и все в порядке...Кому из реформаторов могли помешать мостки для купальщиков на речке?!

... Мы с дедушкой обычно выходили из дома часов в десять и на трамвае ехали в центр. Там мы садились на пригородный автобус, про себя молясь, чтобы он не был забит до отказу - ведь купаться в жаркую погоду хотелось не нам одним! Вся дорога занимала не больше часа. Мы выходили за пару остановок от речки и шли пешком вдоль дороги - по узкой заасфальтированной тропинке, то вверх, то вниз по склону. Под гогот гусей и куриное кудахтанье. Дома здесь стояли вперемежку с дачами, и я белой завистью завидовала тем, кто здесь жил. Да я на их месте бы из речки так и не вылезала все лето!

Перед самым мостом через речку была булочная, где дедушка покупал мне засахаренную плюшку. А перед булочной стояла бочка с пивом, где он покупал себе кружечку. Потом мы сворачивали перед мостом направо и шли вдоль извилистого, почти баранкой берега реки пока не доходили до «нашего» мостка. У меня было на речке свое, строго определенное любимое место, и я ни за что не стала бы купаться в другом. Мостки представляли собой длинный выступающий в реку деревянный настил на понтоне, заканчивающийся спускающимися в воду тремя лесенками. Я обожала зайти в воду по шею и так и остаться висеть на их перилах, прыгая на ступеньках. А дедушка больше сидел на берегу в своих черных «семейных» трусах - и только под конец дня делал 1-2 заплыва - не как я, вдоль берега, а на самую середину реки...

В школе нас учили плавать в бассейне, но это было совсем не то. Вода в бассейне пахла хлоркой, а потом у меня и вообще пропала всякая охота туда ходить -после того, как тренер, сняв с нас плавательные пояса, запустил нас в воду, и мы, такие гордые, в первый раз в жизни поплыли, а он начал бить каким-то багром по воде, чуть ли не по нашим головам - потому что мы поплыли не сразу стилем, а по-собачьи...

А река.. вода в реке была сладкая, мягкая. Купаться там можно было целых два месяца - июнь и июль. В августе тоже еще можно, но тогда вода начинала «зацветать» и становилась неприятно зеленой от водорослей. Вдоль берега плавали по воде, словно по льду на коньках водомерки. Рыбы я в этой реке никогда не видела. Зато над ней летали стрекозы, а по реке катались на взятых напрокат лодках многочисленные отдыхающие. Если по реке проходил катер или моторка, то мы, дети, все галопом бежали в воду - успеть попрыгать вместе с волнами.

- Не хочешь искупнуться? - толкнула я локтем Сонни. Он уставился на меня так, словно я сказала что-то непириличное: он совершенно не представлял себе, как это можно купаться в реке? На Кюрасао нет рек, а в Европе они в таком состоянии, что подобная мысль действительно отдавала бы склонностью к самоубийству...

Из-за поворота открылись наконец мостки, и... Я не удержалась и вслух ахнула. Перестройка докатилась и сюда. А точнее, до мостков добрались не в меру предприимчивые сборщики металла... Перила и лестницы были выдраны с мясом, да и сами мостки уже кто-то начал разбирать на дрова.

Отправляясь домой, как я уже говорила, я мечтала, как Сонни узнает, полюбит и оценит то, что было так дорого мне. Как он лучше сможет меня понять после этой поездки. Но Сонни смотрел на все это и, наверно, думал, что я рассказываю ему о прошлом сказки. Потому что очень трудно было представить себе, насколько же все было другим. Все, все, что было мне так дорого, оказалось загажено, разломано или распродано....

Когда мы вернулись домой, я чувствовала себя подавленно. На перекрестке нашей улицы с центральной Сонни неожиданно остановился: услышал английскую речь. Это оказался какой-то американский сектант-проповедник, который приехал обращать в свою веру моих земляков. При нем была с обожанием смотрящая на него переводчица.

- Американец!- шепнул мне Сонни таким тоном, словно перед ним был сам Михаил Архангел. Так их воспитывают у них на острове: голландцев они (справедливо) не любят, а перед американцами на задних лапках стоят!

- Ну и что?- я с негодованием отвернулась. Пока Сонни наслаждался беседой с заморским вешателем на уши лапши, я молчала: сказать ему ничего хорошего я не могла, а сказать плохое не хотела из уважения к Сонни. Но, будучи типичным представителем своей нации, американец не мог потерпеть, что на него не обращают внимания! Тем более после того, как он настолько привык к благоговеющим перед ним переводчицам....

- А Вы чего же молчите? Наверно, Вы очень стеснительная?- обратился он ко мне развязно-покровительственным тоном.

Я почувствовала, как у меня краснеет перед глазами от гнева. Этот говнюк будет еще мне в моем родном городе указывать, должна я молчать или не молчать! «Где дорога на Москву? Я хочу арбуз.... я хочу бритвенные ножики...» 27  - всплыло услужливо в памяти.

- Да нет, -сказала я спокойно, - Чего мне стесняться? Я у себя дома. Я не езжу по другим странам специально чтобы облапошивать людей.

И почувствовала, как теперь уже Сонни наливается гневом. А американец - страхом, смешанным с ненавистью. Им ведь только пальчик покажи - они уже кричат «спасите, террористы!»

- Пойдем домой, Сонни, - сказала я, - А то, мне кажется, мистеру нехорошо стало...

****

...Через несколько дней мама начала собираться в Москву на соревнования в Крылатском. А еще через неделю Володя Зелинский должен был приехать к нам в город на его Большой приз.

Я была очень предстоящим свиданием смущена. Дело в том, что я еще не сообщала Володе о своем замужестве - вернее, просила маму ему об этом не говорить. Не могла собраться с духом - не знаю, почему. За пару месяцев до свадьбы, когда Сонни уже сделал мне предложение, и я пребывала в смятении духа, я решилась на отчаянный шаг: послала Володе письмо, в котором прямым текстом сказала ему, что он мне нравится (между нами, он был последним идиотом, если к тому времени еще сам этого не понял!) , и что если я ему тоже немного не безразлична (не более того!), пусть он мне пришлет открытку. Не нужно об этом писать, просто обычную открытку- с приветом и «как живешь?»...Я же видела, что мое внимание ему приятно, и что оно помогло ему добиться выдающихся успехов в его спортивной карьере. Разве оно повлияло бы на Володю так, если бы я была неприятна ему? – так говорила я себе.

С замиранием сердца отправила я свое наивное письмо и стала ждать... Но так ничего и не дождалась. Ни строчки, за все эти годы. Что ж, кажется, теперь все было ясно, и замуж я выходила вроде бы со спокойным сердцем. А вот все равно не могла решиться на то, чтобы рассказать ему об этом.

Заметили, что во всех романтических фильмах и книгах герои или героиня всегда одиноки и свободны? Даже Шерлок Холмс. Чтобы не испортить рассказ. Так и мне - хотелось продлить ту красивую сказку в моем воображении, хоть ненадолго... Но затянулась она на целых пять лет. Конечно, надо было сделать это раньше...

Все это время я следила при помощи маминых писем за Володиными успехами. Я знала, что он стал последним чемпионом СССР. Что благодаря маминому директору Владиславу Андреевичу старый трек ожил, а с Володей завод недавно подписал контракт, став его спонсором. Познакомила Владислава Андреевича с Володей моя мама.

Володя подписал этот контракт в основном из-за своих родителей: они были вынуждены уехать из дудаевской Чечни, где назревала война. Продав квартиру в самом центре Грозного, где они прожили всю жизнь, оставив навсегда могилу дедушки, уже немолодые Володины родители вместе с бабушкой, Алешей и с присоединившейся к ним Володиной сестрой (из Свердловска, где она работала) приехали в наш город, о котором Володя им столько хорошего рассказывал. Ему давно нравилось у нас.

Купить квартиру у нас им было не по карману, хотя папа Володи быстро нашел работу: он был квалифицированным сварщиком (а его сестра смогла устроиться вагоновожатой в трампарк, хотя по специальности она была дипломированным инженером. Ей дали комнату в общежитии.) И вот тут-то и пришел на помощь им их старший сын: подписав с ним спонсорский контракт, завод предоставил его семье 3-комнатную квартиру в заводском доме на центральной улице...И выплачивал хорошую зарплату.

Мама очень привязалась к нему и к Алеше за эти годы, а они - к ней. А еще мама была слегка влюблена в нового Володиного тренера, который тоже когда-то был известным гонщиком. Его прежний тренер- одессит к тому времени уже эмигрировал в Америку, к своим сестрам.

Практически все лето ребята проводили у нее, а она сидела на нашем треке на всех их тренировках после работы, не говоря уже о соревнованиях, и ездила на все более-менее значительные гонки в Крылатское в Москву...

За это время мама успела узнать Володю поближе и уже не говорила мне теперь «Посмотри, какой мальчик, а?» Но это мне казалось естественным - ведь я же теперь была замужем.

Мама рассказывала не только о Володином огромном трудолюбии на тренировках, но и о том, как он, будучи у нее в гостях, целый вечер действовал ей на нервы, переключая весь вечер телевизор с одного канала на другой, без остановки. О том, каким материалистом он стал – в буржуазном,  не в философском смысле слова. О том, как мечтал купить себе иномарку (еще одно новое для меня слово!) И о том, как он подружился с каким-то массажистом, который водил его в баню «с девочками»... Последнее я пропустила мимо ушей. Володя оставался в моем представлении рыцарем в седле...

Итак, мама уехала в Крылатское, я наказала ей рассказать Володе все как есть, хотя и с тяжелым сердцем. Но в конце концов, разве не он не ответил на мое письмо когда еще не поздно было что-то изменить?...

В тот день мы с Сонни рано легли спать, потому что оба устали. Я заснула как убитая. Мама должна была вернуться часов в 11, но у меня просто не было сил ее дожидаться.

...Когда я проснулась, мама уже стояла в дверях, в коридоре горел свет, а у нее была рассечена бровь, и на пол ручьем текла кровь...

-Не зажигай свет, - сказала она, - Посмотри в окно: куда он пойдет?

Я, ничего спросонья не соображая, механически встала и босиком подошла к окну, не спрашивая даже, кто он.

За окном никого не было.

-Кто он ? Да что случилось? - я все еще пыталась проснуться.

-А ты не слышала, как я кричала?

- Нет... мы так устали за день...

Сонни и Лиза мирно сопели во сне.

Оказалось, мама так заговорилась с Володей и его тренером, что осталась в Москве до последней электрички. От вокзала до нашего дома было минут двадцать ходьбы, не больше. И мама пошла пешком, как мы все всегда обычно ходили. За ней с самого вокзала увязался какой-то тип, но она не придала этому большого значения: решила, что ему просто по пути. Они даже разговорились. Он вел себя совершенно обыденно и спокойно - пока они не дошли до нашего подьезда....

Мама сказала мне шепотом, что он ей там предложил.

- А я ему и говорю: пусть тебе Ельцин с Горбачевым пососут! И как начала орать.. Он звезданул меня лбом с размаху, как уголовник, и убежал. Вот, видишь, бровь разбил...

Такого на моей памяти за все мои почти 23 года в СССР не случалось не только ни с кем из моих родных, но и ни с кем из моих многочисленных знакомых. Никогда!

Значит, «эротика - это искусство», господин Горбачев? «Часть мировой культуры», к которой нам необходимо приобщиться? Чтоб ваших внучек к такому искусствому в какой-нибудь подворотне приобщили!

Мама не хотела идти в милицию:

- Какой от них толк? Ты что, не знаешь, какие они у нас теперь? Скажут, а зачем по улице вечером шла? А что, у нас улицы по ночам уже зарезервированы для бандиов? Хозяева мы в своем городе или нет? Расскажу Сашку, пусть он с ним разберется... Я видела, в какую сторону он пошел. Этот тип сказал, что недалеко здесь живет.

-А к врачу? Твою бровь зашивать надо, нельзя так оставлять, засорится, заражение будет...

- Ничего, я ее перекисью водорода...

И так к врачу и не пошла. К утру глаз ее опух и закрылся. А еще через два дня из брови начал выделяться желтый гной.

- Надави мне, пожалуйста, на бровь, выдави его,- просила мама, морщась от боли. - Сама не могу, слишком больно.

И я, ругаясь на нее и говоря, что она подцепит заражение крови, морщилась и выдавливала из раны гной и мазала ее перекисью водорода. Рана не заживала еще долго. Но, к счастью, заражения не было. После этого случая в психике мамы произошел первый надлом.

Володя очень расстроился, когда узнал, что с ней случилось. Даже считал себя виноватым - ведь это к нему она в Москву ездила.

Наша первая с ним встреча прошла достаточно ровно, хотя оба мы чувствовали друг друга смущенно.

- А ты с акцентом стала говорить, с акцентом... – наделанно засмеялся он.

Господи, неужели я действительно так изменилась? Мне казалось, что сам Володя изменился гораздо больше меня.

Володя немного поправился, но главная перемена в нем была не в этом и даже не в том, что из юноши он теперь уже превратился в мужика. Просто раньше самым обаятельным в нем была его застенчивость, а теперь от нее не осталось и следа. Видимо, не прошли бесследно постперестроечные походы в баню. Но все равно, встреча с ним всколыхнула во мне воспоминания - о таком еще совсем недалеком времени, что, казалось, его можно было потрогать рукой. Времени, когда жизнь была настолько непохожей на окружавщее меня теперь царство соловьев-разбойников, от каждого соприкосновения с которым возникало такое ощущение, словно тебя ударили кувалдой по голове...

Мы с Сонни сходили в гости к его родителям. Сонни знал о Володе – но, конечно, не все это. Как я могла признаться ему в том, в чем даже самой себе не признавалась? Да и в чем было мне признаваться, если между мной и Володей никогда ничего не было, даже поцелуя в щеку?

Володины родители оказались простыми, славными людьми - особенно мама. Я ей тоже очень понравилась. Она чуть ли не в открытую жалела, что у нас с Володей не сложилось.Такой же милой и простой была и Володина сестра. А вот у отца их чувствовался крутой нрав. Алеша же вообще скоро стал мне как младший брат. Он быстро почувствовал мой душевный настрой, и с ним я могла быть откровенной – даже без слов. Принял меня как свою даже маленький и страшно вонючий пес Володи – Арнольд, напоминавший его своей приплюснутой комплекцией.

Когда Володя провожал нас домой в тот вечер, на прощание он сжал мою руку - так крепко, что я чуть не вскрикнула - и вдруг провел большим пальцем по середине моей ладони. И одновременно мягко обнял меня другой рукой на секунду за талию. Я, уже почти свыкшаяся с мыслью, что мы будем просто друзьями - какими и были всегда,- чуть не упала прямо на улице без чувств. «Где ты раньше был?…»

Было темно, Сонни был веселым, подвыпившим и ничего не заметил.

В полном смятении я рассказала обо всем маме. Но она только пожала плечами- мол, мне не стоит воспринимать его так всерьез, ничего такого страшного не случилось, и не ходить из-за этого на трек было бы просто глупо - ведь там будет так интересно.

Моя мама никогда не воспринимала всерьез чувства других людей. В данном случае не Володины, конечно (у него и не было никаких чувств, он был просто реваншист по натуре), а мои.

...Через два дня я поняла, что лучше мне Володю больше не видеть. Даже с трибуны на треке. Но мама не слушала меня и вытащила нас с Сонни туда чуть ли не силком. Сонни было интересно - как было интересно ему все новое. А у меня кошки скребли на душе. И не зря...

...У нас с Володей со времен «вооруженки» была «наша» песня. Эту песню крутили на нашем треке на всех тренировках именно тогда, когда он выходил на полотно. «Парень с гитарой».

«Начиналась ночь серенадою —
Это он, это он, это он.
И записочка сверху падала
Под балкон, под балкон, под балкон.

Кто этот, кто этот, кто этот парень с гитарой?
Чья это песня звучит, не смолкая в крови?
Кто этот, кто этот, кто этот парень с гитарой?
Это же я, я тебе объясняюсь в любви».

При звуках этой песни начинало сильнее биться мое сердце.

И вот теперь - представьте себе, через пять лет - да не просто пять лет, а таких, что прошла целая эпоха,- все вдруг было как прежде. Снова звучала именно эта песня - словно и не было на свете никаких новых пошленьких шлягеров вроде «Два кусочека колбаски». И он снова кружил под нее по треку, и снова было лето, и трибуны были украшены красными транспарантами, как в совсем еще не старые добрые дни...

Это оказалось последним для меня ударом. И без того еле державшуюся эмоциональную плотину, которую мне такого труда стоило выстроить, прорвало, и неудержимая тоска по всему доброму, человечному, хорошему, что люди вокруг меня так бездумно выбросили в мусорную корзину, поменяв настоящее свое золото на зеркальца и бусы, хлынула наружу, грозя затопить все вокруг. В моих мыслях понеслось – а что бы было если бы я никуда не уезжала? А вдруг Советский Союз все по-прежнему существовал бы? Если бы я и такие, как я, не уехали бы, предав тем его?

Но я же не знала, что я ему нужна, пыталась я оправдаться. Я не чувствовала себя ему нужной. И тут же внутренний голос говорил мне: да это не Советскому Союзу ты была не нужна, а таким, как Ельцин с Горбачевым!

...Советский Союз умирал долго, медленно, мучительно, страдая от подлости нанесенного ему в спину удара как от воспалившейся раны. И даже умирая, он продолжал излучать доброе, светлое, человечное. Как Ева Сен-Клер, делающая перед смертью прощальные подарки тем, кто больше всего нуждался в человеческом тепле. И чем дальше от Москвы, тем дольше в нем теплилась жизнь. Еще работали колхозы, еще нельзя было торговать землей, еще можно было уцепиться за кусочек советской действительности, создать свой островок и какое-то время в ней продержаться . Кому-то это удавалось на несколько месяцев, кому-то - на несколько лет. Владислав Андреевич был личностью настолько сильной, что на нем одном его завод - и соответственно жизнь его рабочих - продержались еще почти 10 лет...

Вокруг закрывались заводы и фабрики, люди уходили в «челноки», в религию или в беспробудное пьянство - а Владислав Андреевич открывал у себя новые производства, строил для своих рабочих жилье, брал шефство над обедневшими музеями и над нашим многострадальным велотреком (он сам был большой болельщик!). У завода по-прежнему были детский клуб с 10 кружками, детский технический центр, мотоклуб, спортивные секции для работников завода, собственный заводской музей, народный театр, народный цирк, хор, два детских сада, детский оздоровительный лагерь, собственные стационар и поликлиника - и даже живой уголок в парке. В заводском клубе по-прежнему праздновались советские праздники и проводились встречи с ветеранами. Нуждающихся ветеранов завода кормили бесплатными горячими обедами в заводской столовой, ветеранам, живущим в частных домах, завод бесплатно предоставлял дрова и уголь зимой. Завод при нем взял шефство над колхозом, в котором было расположено его подсобное хозяйство. На заводские средства там были построены Дом культуры, торговый центр, новая школа, кафе, магазин,. Во вновь построенных жилых домах были смонтированы водопровод и канализация, установлены газовые плиты. Завод платил и зарплату учителя музыкальной школы, которого взяли на работу специально для сельских ребят.

Раньше все это было само собой разумеющимся - как воздух. Но сейчас, в самый разгар махрового ельцинизма, в эпоху АО МММ, Леней Голубковых и «Просто Марии», когда человек вдруг стал человеку волком, когда родители учили детей оттирать других людей локтями от прилавка в магазине, когда единственным новым, что открывалось у нас в городе, были бары, когда закрывались кинотеатры, а в оставшихся на экраны выплеснули такие помои мирового кинематографа, что оставалось лишь диву даваться - в какой это клоаке их только подобрали.... Сейчас все это именовалось «отрыжкой проклятого тоталитарного прошлого». А нам казалось, что все это волшебная сказка. А Владислав Андреевич – добрый волшебник, как Николай Владимирович Литвинов из детских радиопередач. Да, маме здорово повезло с таким директором!

Он прошел весь рабочий путь от начала и до конца - от ученика слесаря до директора завода. Директором он был целых 25 лет. Он всегда был и оставался коммунистом - и до перестройки, и после. Он никогда не принадлежал к числу болтунов -перевертышей. В перестроечные и особенно первые ельцинские годы его несколько раз пытались «выбить из седла»- обвиняя в том, что он нереформированный коммунист. Но его отстояли рабочие его же завода, глубоко его уважавшие: они продолжали переизбирать его в совет директоров несмотря на все нападки власть придержащих. И он не подвел их.

Беда была в том, что его дело было некому продолжать и развивать. У людей было подспудное чувство, что стоит только немножко продержаться на плаву - а там и помощь подоспеет, что такой откровенный грабеж и маразм, который происходил вокруг нас, не могут продолжаться вечно, что народ опомнится и поднимется в защиту отбираемых у него с каждым днем прав... Но время шло, прав становилось все меньше, Владиславы Андреевичи становились все старше - а люди все не поднимались в защиту своих прав. Потому, что они перестали осознавать себя народом.... И Советский Союз тихо догорал, как угасающая свеча - вместе с жизнями Владислава Андреевича и таких, как он. Вот вам и роль личности в истории...

****

...На своем заводе Сонни быстро сделал все, что мог. Старые инженеры не знали, чем его еще занять, к тому же у них была своя работа, которую надо было делать. Мы договорились, что они дадут ему чертежи изобретенной ими ветряной турбины, а он уже сам обработает их и внесет в них какие-нибудь усовершенствования - для включения в свой доклад по практике. Никто, естественно, не требовал с него никакого копирайта: мы - культурные люди, а не крохоборы.

Сонни мог теперь спокойно заниматься дома - и посмотреть, наконец, Москву и другие города, о чем он очень мечтал.

Теперь практика предстояла мне- для моей учебы в университете. Мне предстояло создать макет курса русского языка для иностранцев.

Собственно говоря, у меня на курсе практика была не обязательной. Но я решила совместить приятное с полезным - и сама вызвалась ее себе устроить.

В местном пединституте, где когда-то из иностранцев учились только кубинцы да болгары, тоже многое изменилось. Открылся - не знаю, с какого боку-припеку, но открылся - медицинский факультет, и на него завезли целую группу камерунцев.

Раньше камерунцы как раз не приезжали учиться в СССР - Камерун не был страной социалистической ориентации. Но теперь обучение иностранных студентов тоже перешло на хозрасчет, а для камерунцев учиться в России было несравненно дешевле, чем во Франции. Образование к тому же все еще было качественным: получив его, подавляющая часть камерунцев не возвращалась домой, а уезжала во Францию, где сразу же находила работу во французской системе здравоохранения. Платили им, естественно, намного меньше, чем французам. Но они радовались и тому. Обучение в России стало не средством приобрести знания, чтобы помогать своему народу, а билетом на Запад...

Меня прикрепили к группе таких камерунцев: 12 парней и одна девушка. Со странным именем Дельфин. Когда мои новые ученики узнали, что мой муж - чернокожий, их восторгу не было предела! Сонни был принят ими не просто как свой - на него еще и поглядывали с уважением как на «своего человека с Запада»!

Вскоре все 12 пожаловали к нам в гости. Наш двор хотя уже и привык к моим экзотическим гостям, такого еще не видывал, старушки-соседки поглядывали в щелки в занавесках, а дворовые дети бежали за камерунцами и вопили что-то про джунгли.

- Да... ну ты даешь!- только и сказала мне мама и побежала ставить на плиту котелок с картошкой и чайник. Тортик камерунцы принесли с собой.

Изо всех 12 особенно мы подружились с Дельфин и с ее другом Мишелем. Мишель, красивый и умный парень, метил в ординатуру, но все равно собирался потом уехать во Францию. На Сонни он смотрел с открытым от восторга ртом, даже походке его старался подражать. У них вообще было много общего: с Дельфин он обращался почти так же, как Сонни со мной – тоже постоянно внушал ей, что она «глупая», что без него она «ни на что не способна», и так далее. Дельфин ссорилась с ним, уходила от него, он ее преследовал, клялся, что изменится и что он ее любит, и все повторялось с начала... Никогда не пойму, зачем это умным и симпатичным-то людям нужно таким образом самоутверждаться – унижая и мучая других.

****

...Я искала следы СССР повсюду. Я радовалась, когда я их находила. Это давало мне надежду на то, что мир не сошел с ума.

Когда мы с Сонни поехали в Москву, он радовался поездке, а я- нет, потому что Москва стала чужой для меня, оккупированной территорией. Это был не Советский Союз, не Европа и даже не Россия - это был какой-то автономный гламурный гадюшник со всеми удобствами, исправить уродливое, бесчеловечное лицо которого не помог бы никакой евроремонт. Я смотрела на вроде бы знакомые улицы и вроде бы знакомых людей - и радовалась, что я не осталась в свое время здесь жить и работать. Когда с мерзостью жизни сталкиваешься в совершенно чужой стране, такой, как Голландия, например, это не ранит так, как в стране твоей собственной, которая тебе не безразлична. Люди в Москве проходили с полным безразличием мимо любого проявления человеческого несчастья. Побирались таджикские дети - школьного возраста, не ходящие в школу, неграмотные (это в стране, которая еще совсем недавно была страной всеобщей грамотности и самой читающей страной в мире!), старики застенчиво распродавали в подземных переходах все, что у них еще оставалось и на костылях просили милостыни, как во времена какого-нибуль Бориса Годунова, какой-то добрый молодец зазывал публику в местный бар на «незабываемое эротическое шоу». В воздухе висело ощущение гнусности и грязи. Здесь можно было упасть на улице без чувств - и эти молодцы и девицы перешагнули бы через тебя и пошли бы дальше, не моргнув, как роботы.

Я вспомнила, как когда-то мы с дедушкой ходили в гости к тете Жене и дяде Толику. Мне было лет 15 , к тете Жене приехали в гости белорусские родичи, и мы решили это у нее отметить. На обратном пути подвыпивший дедушка поскользнулся, я не удержала его под локоть, и он упал, ударившись головой о лед, и потерял сознание. Я стояла над ним, а он не подавал признаков жизни, и я не знала, что делать. Из глаз у меня брызнули слезы. Ко мне тут же подскочила полная пожилая женщина и, не спрашивая меня, что случилось, начала помогать мне приводить дедушку в чувство. Когда он наконец очнулся, она так же спокойно помогла мне довести его до трамвая и оставила нас только посадив в него и убедившись, что мы оба в полном порядке.

Эта женщина была «совок» «с рабским менталитетом». А передо мной были готовые идти по трупам за баксами «цивилизованные свободные личности»...

Я смотрела на вроде бы знакомый, но совсем чужой мне город - и мне вспоминалась песня из фильма «Чародеи»:

«Только мне не нужен, слышишь, мне совсем не нужен
Мир, в котором люди друг другу не нужны».

И никакая яхта, никакой вертолет, никакая- будь то иностранная или отечественная- футбольная команда не заменят мне человеческое тепло наших, советских людей.

****

...В Москву мы с Сонни поехали еще и встретиться с его однокурсником- голландцем по имени Шак (Шак - это голландская версия французского имени Жак), который в это время проходил практику там в Баумановке.Шак должен был освободиться только к середине дня, и я пока пыталась дозвониться хоть до кого-то из своих друзей и знакомых. Анечка лежала в больнице с аппендицитом. В Москве оказался Алекс, Любин муж - тот самый, который еще недавно был латышским националистом. Он жил у каких-то дальних родственников, но те были в это время на даче. Правда, днем Алекс работал, но нам очень обрадовался и сказал, что мы даже можем у него переночевать. На том и порешили. Других никого не было дома.

Я решила показать Сонни свою альма-матер, тем более, что Красная площадь была совсем рядом (не говоря уже о ГУМе, который Сонни должен был очень заинтересовать).

Меня шокировало, что в дверях стоял вооруженный охранник - интересно, что же и от кого здесь было охранять? Чай, не банк и не особняк дочки Ельцина. Правда, документы он у нас не спросил, но на душе стало очень неприятно. Мне никогда не нравилось жить под бдительным оком вахтерш в общаге, но чтобы учиться под охраной человека с ружьем - это уж было слишком! Значит, у нас теперь есть свобода, как меня уверяют голландцы? Бедняги, они и понятия о настоящей свободе не имеют...

Внутри здания мало что изменилось, разве что поснимали со стенок парткомовские стенды. Их место заняла реклама. Реклама - в стенах храма науки!

Из дверей выпорхнула стайка смеющихся молодых людей и девушек под предводительством одного нашего преподавателя, которого я знала только шапочно (он вел семинары в соседней группе). Но я все равно обрадовалась, увидев знакомое лицо - и еще больше обрадовалась, увидев в этой толпе, как мне показалось, Верочку из Усть-Каменогорска.

- Верочка! - окликнула я ее.

Девушка обернулась, и я увидела ее надменное лицо.

- Вы за кого меня принимаете? - сказала она высокомерно.

- За Веру... - и я назвала Верину русскую фамилию.

Девушка окинула меня с головы до ног презрительным взглядом как королева служанку:

- Я вообще другого происхождения!

Ее спутники, включая нашего преподавателя, который тоже был «другого происхождения», засмеялись. Я посмотрела на всю компанию с нескрываемым удивлением. Я ведь ничего не говорила ни про чье происхождение. Никого не обижала. Просто ошиблась, потому что эта девушка была похожа на мою подругу. Зачем же хамить-то? Всего несколько лет назад эти же люди сами из кожи лезли вон, чтобы их считали русскими - хотя большинству из нас было совершенно безразлично, кто они там по паспорту. А теперь, значит, им в голову ударили расистские закидоны о собственной избранности? А я-то еще не верила, когда мне рассказывали подобные вещи...

Москва становилась мне все омерзительнее.

...Красная площадь действительно произвела на Сонни впечатление, а вот ГУМ - нет. Дело не только в том, что в Москве были астрономические по сравнению с моим городом цены, но и в том, что Сонни настроился на покупку чего-нибудь настоящего русского – и не балалайки за 200 долларов и не поддельной офицерской ушанки, которыми «деловые люди» завалили западные блошиные рынки, а просто какой-нибудь обыкновенной добротной вещи, сделанной у нас - каких было множество в том же ГУМе всего только несколько лет назад.

Но теперь в Москве невозможно было найти ничего, произведенного в России - совершенно ничего. Даже местные продукты питания были редкостью - хотя у нас в городе было полно белорусских. Причем московские продавцы этим даже гордились, как петухи- наперебой предлагая Сонни то, что ему и в Голландии-то купить не захотелось бы. Голландский kaasschaf  25 здесь продавали как «лопаточку для переворачивания блинов». Когда мы объяснили продавщице, что это сырорезка, она очень удивилась:

- Ой, а покажите, как ею пользоваться, а?

Мы показали.

Но когда один торговец спиртным попытался всучить нам бутылку названного в честь Сонниного родного острова ликера, называя его «Блю Курако», с ударением на «а» - и настаивая на том, что тот именно так и называется, Сонни не выдержал:

- Кю-ра-сао! Кю-ра-сао! Я, - ткнул он себя пальцем в грудь, - Я оттуда родом, я там родился, понимаешь? А ты мне будешь говорить, как мой остров называется! Научись правильно произносить прежде чем продавать, болван!

Еле я его оттуда увела...

Тем временем уже освободился Шак. Встретил он нас не один, а в компании своего российского руководителя практики - пожилого профессора.

- Ребята, я узнал от Шака, что карибский товарищ (да-да, он так и сказал: товарищ!) впервые в Москве и подумал: может быть, я смогу вам ее показать? - предложил он.

Я даже растерялась. Не ожидала такого.

- Как насчет Новодевичьего монастыря?

На Новодевичьем кладбище я была всего только раз: туда не так-то просто было попасть, если там не были похоронены твои родственники. Мне запомнилась тогда заброшенная, заросшая могила южноафриканского коммуниста, умершего в Москве, за которой, судя по ее состоянию, уже давно никто не ухаживал. Я с возмущением рассказала об этом Элеоноре Алексеевне.

- Неужели Институт Африки не может навести там порядок? Я сама на субботник пойду, лишь бы меня туда пустили!

Элеонора Алексеевна поохала-поахала, согласилась со мной, что это безобразие и пообещала довести мои слова до сведения институтского начальства. Но ничего там после этого не изменилось - разве до могилы какого-то там африканского коммуниста было захваченным баталиями на Первом съезде народных депутатов и тем, что институту наконец-то выделили земельные участки под дачи?...

...Мы пошли по городу пешком, и Николай Сергеевич - так звали профессора- начал свой рассказ. Я, историк, заслушалась - столько всего знал о своем родном городе этот профессор-физик! Он так и сыпал датами, именами, интересными случаями и даже с вдохновением читал наизусть стихи. Он был знаком не только с историей, но и с архитектурой, литературой и даже с ботаникой – и причем со всем этим, казалось, в равной степени!

Николай Сергеевич словно не замечал всей пены из Маяковского, заполнившей московские улицы. Он рассказывал о Москве так, будто она оставалась прежней - кипучей, могучей, никем не победимой, а не превратилась в один гигантский рекламный стенд для чужой продукции, за которым прятались бордели, бутики и казино. Чем больше я слушала его, тем быстрее расходились у меня в душе нагнанные всем увиденным и услышанным в тот день в столице тучи.

Вот он - советский человек, настоящий, живой, интеллектуальный, пытливый, всем интересующийся, знающий то, о чем он ведет речь, досконально, а не так, как «профессионал западного типа»: лишь «от» и «до», пытаясь тем не менее нахраписто рассуждать о сферах, в которых он ноль без палочки. Наш, советский интеллигент доперестроечного образца - настоящий энциклопедист!

Я даже боялась, что недостаточно хорошо переведу для Сонни все то, что он говорил. (Шак уже неплохо понимал по-русски.)

Мы набродились по городу так, что гудели ноги. И Николай Сергеевич позвал нас к себе на чай. Жил он в одном из знаменитых сталинских домов на набережной -я еще никогда не бывала внутри них. В этих домах жили люди, которых называли советской элитой - ученые, режиссеры, художники, дипломаты. Люди, добившиеся того, чего они достигли в жизни, своим трудом, а не ограблением других, не обманом и не с кем-нибудь переспав.

Квартира нашего нового знакомого поразила нас изумительным видом на Москву-реку и... удивительной скромностью обстановки. Все вокруг было завалено книгами. Кран на кухне подтекал, бачок в ванной работал с трудом, старенькая мебель была покрыта пылью. Раз в неделю к профессору приходила дочь с внуком, делавшая у него уборку. А сам он просто витал в других сферах.

Мне это было знакомо по себе. Конечно, я не претендую на энциклопедические знания. Но у меня тоже вполне может подгореть на кухне картошка, потому что голова моя занята проблемами другого масштаба: кто победит на предстоящих выборах на Ямайке или каково сегодня положение с транспортом на Кубе. Сонни не понимал этого. Сеньор Артуро не понимал этого. Когда я начала писать дипломную работу и периодически забывала из-за этого вымыть кастрюлю сразу после обеда, он совершенно серьезно говорил мне: «Разве ты не могла написать ее за выходные?»

Сонни окинул взглядом видавшую виды мебель и невзрачненькие занавески - и по его взгляду я поняла, что мой единственный новорусский родственник Гриша произвел на него гораздо большее впечатление, чем профессор. Чем дальше, тем все сильнее я чувствовала, как мало у нас с Сонни общего. А мне так хотелось, чтобы он понял, как мы жили раньше, понял, по чему я теперь так тоскую, понял - и оценил бы...

К капиталистическому обществу и его ценностям у меня оказался прочный иммунитет : реклама, как я уже упоминала, на меня не действовала совершенно и только вызывала у меня раздражение – да такое, что я часто переставала покупать именно то, что особенно сильно рекламировалось. Больше всего меня возмущала реклама женских прокладок и тому подобных вещей. Когда я ее впервые увидела, у меня горели уши: личное, интимное, о чем у нас никогда в присутствии мужчин не говорилось, нагло выплескивалось на всеобщее обозрение! И зачем? Ведь это такая вещь, которую все равно купят! Не автомобиль, не диван, не страховка от пожара. У меня было такое чувство, словно меня лично публично раздели. Я дала себе слово никогда не покупать ни один из рекламируемых по телевизору брендов этого предмета. И пусть аятоллы от либерализма не говорят мне «не хочешь - не смотри!». Как будто бы тебя предупреждают на экране заранее, когда врубают ее в середине хорошего фильма! К слову, я была не одинока даже в толерантом обществе в своем отвращении к подобного рода вторжению в личную сферу: многие мои голландские знакомые обоих полов как только на экране появляются прокладки, неважно, с крылышками или без, моментально переключают телевизор на другой канал. Но толерантное общество упрямо продолжает навязывать нам свое свинство.

В отличие от Сонни, мне не хотелось стать миллионером. Бренды были для меня пустым звуком (помню, как он отчаивался, посылая меня в магазин с наказом купить, например, Pringles 26 . «А что это?»- с недоумением переспрашивала я: надо же знать, что это такое, чтобы знать, на какой полке в магазине его искать!). И, как он ни старался, мне ну ни капельки не хотелось «начать собственное дело». Дела начинают в уголовном розыске, а не в своей жизни!

Сама идея просто была для меня совершенно непривлекательна. Видела я таких бизнесменов по экспорту/ импорту, вроде его приятеля Венсли: с кучей красивых визитных карточек, периодически скрывающихся от налоговой полиции, периодически меняющих название своей шарашкиной конторы, гордо именующейся каким-нибудь экзотическим словом и периодически объявляемых банкротами…

Почему я непременно должна хотеть иметь собственный магазин/ресторан/топчан для чистки обуви – «добровольно, но в обязательном порядке»? С какой это стати считается чуть ли не неприличным этого не хотеть? Разве все на свете обязаны хотеть играть на скрипке? Разве всем позарез необходимо научиться вышиванию крестиком? Точно так же и с вашим «бизнесом»....

Но, как я уже сказала, ощущение того, как же мало у нас с Сонни общего, все углублялось, и я решила, что надо будет как-нибудь с ним об этом поговорить. В спокойном тоне, конечно. Что-то надо с этим делать. Чувство счастья, бывшее у меня несмотря на все перипетии и трудности в первые два года нашего брака, после возвращения с Кюрасао быстро начало тускнеть...Депрессия приходила и уходила, словно морской прилив и отлив, а вот чувство счастья однажды ушло и с тех пор так больше и не возвращалось.... Но я не знала – может быть, это нормально? Может быть, так и полагается в браке?

...От Николая Сергеевича мы поехали к Алексу. Алекс у нас был из тех, кто поддержал перестройку, поэтому я и не намеревалась делиться с ним своими чувствами по поводу того, что я думаю о происходящем в нашей стране. Какой смысл?

Алекс встретил нас радостно. Мы говорили о бывших институтских друзьях - кто сейчас где, кто чем занимается. Сам Алекс, дипломированный документовед, чем-то торговал. И с гордостью показывал нам имеющиеся у него акции АО «МММ», которые, по его словам, должны были принести ему баснословные доходы. Я только бровями повела. Но Алекс не заметил этого. Он уже ругал на чем свет стоит своих бывших соотечественников -латышей, за независимость которых он так недавно сам выступал. Несмотря на то, что он родился в Риге и свободно говорил по-латышски с детства, а в паспорте у него на латышский манер было записано «Алексейс Курбатовс», своим его они так и не сочли...

Покончив с латышами, Алекс перешел на рассказ о том, как они с Любой поучаствовали в Москве в телевизионном ток-шоу. Все началось с того, что Люба увидела в газете объявление: для участия в ток-шоу требуются семейные пары, у которых нетрадиционные представления о семейной жизни. Люба посоветовалась по телефону с Алексом (она жила у себя под Курском, он - в Москве, и виделись они 2 раза в год), и они решили подать заявку на участие. Их нетрадиционность заключалась в том, что они не требовали друг от друга верности и не спрашивали друг друга, кто как жил те полгода, что они друг друга не видели.

На ток-шоу на Любу стали нападать и стыдить ее. Она у нас девушка упрямая: если ей сказать, что дважды два - четыре, она непременно ответит, что восемь, и Любу понесло... «Бросая вызов толпе», она наговорила там такого! И только уже приехав домой и начав смотреть передачу, с ужасом осознала, что смотрит ее не только она сама, но и все ее родные, знакомые и коллеги по работе...

- Любка потом месяц на улицу без темных очков не выходила!- хохотал Алекс, - Мне-то проще, мои предки теперь в Германии, брат- в Израиле. Мне даже понравилось, когда меня на улице узнавали.

Мы засиделись у него допоздна. Но я все равно хорошо выспалась - потому что не надо было ночью вставать к Лизе. Хорошо, что мама взяла на два дня отгулы!...

Мы съездили потом еще в несколько окрестных городов- в нашей области. На автобусе. Так что это неправда, что я с Сонни в России «никуда не ездила». Маленькие провинциальные городки нам обоим были намного приятнее, чем Москва, хотя и по разным причинам: мне - потому, что там мне казалось, что жизнь осталась прежней, там было намного больше остатков социализма, а Сонни - потому, что там еще можно было купить что-то сделанное в самой России. Причем чем дальше от Москвы, тем более интересные и хорошие российские вещи можно еще было найти в магазинах. (Например, наши отечественные, а не китайские игрушки для Лизы. Или фотообои с настоящим русским пейзажем, а не с пальмами.) И каждую следующую нашу поездку в Россию надо было уезжать для этого от Москвы все дальше и дальше и дальше....

Самым нашим любимым городом в России стала Калуга, с ее вздымающейся в небо серебряной ракетой у музея Циолковского на обрывистом берегу Оки, с которого открывался щемящий мне сердце такой родной, такой русский пейзаж....

А что щемило у Сонни, не знаю. И не потому, что это была моя страна, а не его. Просто он считал патриотизм и любовь к Родине пустыми словами и глупостью. Он сам мне об этом говорил. Несмотря на то, что возмущался, когда его остров назвали «Курако»…

*****

****

...Когда я только что приехала домой- впервые за 5 лет,- народ к нам неожиданно повалил валом. Вплоть до работников ОВИРа, к которым пошел было регистрироваться Сонни - они... тут же прибежали к нам домой: захотелось посмотреть, в каком «богатстве» мы живем! Знакомые и незнакомые: все они считали, что я «сделала свою жизнь», и им интересно было посмотреть на человека, приехавшего с такого «свободного» Запада. А может, и пользу какую-то можно бы было из этого извлечь…

Представления о жизни на Западе у них, правда, мягко говоря, весьма своеобразные...

- Ну как они там, веруют? – спросил у меня с уважением в голосе про голландцев троюродный брат Гриша - из тех, которые вешают на шею кресты с гимнастом.  18 

- Во что? – не поняла я. А когда поняла, у меня глаза полезли на лоб: я вспомнила пустые голландские церкви, открывающие двери раз в неделю – для голландских стариков да иностранцев. 

- Ну как же, а нам говорили…

...Сегодня они уже не приходят. Интерес пропал – когда не услышали от меня подтверждения сказок, в которые им так хочется верить (ну, надо же ведь верить хоть во что-нибудь!).

Страдают этим, впрочем, не только «новорусские» Гриши, но и многие из самых что ни на есть жертв «свободного рынка». Когда я им честно говорила, что жизнь при капитализме похожа на детскую присказку: «вытянули хвостик – клюв прилип» (все забастовки в рамках «свободного» общества подобны бегу белки в колесе: рост зарплат не поспевает - и никогда не поспеет!- за вечно растущими ценами, и продолжать бастовать людям придется до конца своей жизни), они впадали в ступор. А ведь я не возводила на жизнь эту поклепа, я просто описывала ее такой, как она есть - не с «молочными реками», текущими среди «кисельных берегов», а с приходящими по почте нескончаемыми счетами: не успеешь заплатить по одному, как уже пришел какой-нибуль еще! (у нас а СССР было только 2 счета – за квартиру и за электричество, причем это был такой мизер, что никому не приходилось опасаться, а сможет ли он погасить все счета в этом месяце!) и с церквями, которые предоставляют наркоманам наркотики 19  Но от этого ограбленные гайдарами и чубайсами только готовы были заткнуть уши и затопать ногами: «Замолчи! Этого не может быть!»

Ведь тогда оказывается, что впустую они все это время затягивали на себе пояса, ожидая, когда же истекут обещанные Явлинским 500 дней 20 ...

- Это просто что-то ты там не так поняла... вот у нас по телевизору показывали!...

Да у вас и по радио говорят, что вы с Гитлером первыми войну начали... и что быть проституткой - это мечта всех московских школьниц... И даже у «Аум Синрике» своя передача есть 21 ...

Позднее я заметила на Западе совершенно такую же «страусиную» реакцию среди обывателей, когда рассказываешь им о том, о чем им не сообщают их собственные СМИ.

Неправда, что Цвангираи не участвовал во втором туре выборов в Зимнбабве, потому что зимбабвийская ЦИК отказалась его с выборов снимать 22 ? Правда, что ельцинский лагерь запугивал и подкупал избирателей в 1996 году? И на Западе никто и словом об этом не обмолвился, признавая его переизбрание вполне законным? А-а-а-а! Заткнись! Не хочу тебя слушать! Не может этого быть!

... А перед глазами все стоит и стоит худенький солдатик, который позвонил в дверь маме в 1996 году – пришел собирать подписи за выставление Ельцина кандидатом в президенты. Его послали из части.

- Извините, молодой человек, но я не буду это подписывать, потому что я не буду за Ельцина голосовать!- сказала ему с порога моя мама.

И тут вдруг солдатик заплакал, размазывая по полудетскому лицу слезы.

- Сказали, собрать сегодня 200 подписей и без них не возвращаться. Хоть кровь из носу. Без обеда и без ужина, сказали, оставят. А я с утра ничего не ел...

Мама не вынесла слез защитника Родины.

- Господи, да уж давайте сюда, подпишу... все равно ведь выдвинут ирода!

А то, как глава районной администрации вызывал к себе всех работников, показывал им большой кулак и говорил:

- Так, чтоб вы и все ваши родные проголосовали за Ельцина! Узнаю кто не проголосовал- с работы выгоню сразу!

Как он мог узнать? Ну, например, на нашем избирательном участке все бюллетени были пронумерованы карандашом...

Вам про это BBC не рассказывало? А CNN? Нет? Странно-странно...

Такое никакому Мугабе и не снилось. Но Запад это совершенно не волновало. Наверно, потому что Ельцин был политиком цвангираиновского типа... Тоже в западном посольстве собирался прятаться в случае чего. Еще в 1991...

Сонни не волновало все это. Он ведь не болел за нашу страну душой. Он просто приехал в нее на практику.

Сонни чувствовал себя в России примерно как Гедеван Александрович из «Киндза-дзы!» на Плюке: тот тоже все не мог избавиться от мысли о том, что он «первый грузинский космонавт». Каждый день Сонни очень хотелось гулять по городу, причем его любимым местом было как раз самое в моем понятии отвратное - местный базар, захламленный китайским и турецким барахлом сомнительного качества. А мне, если честно, не хотелось выходить на улицу совсем, и не только потому, что я уставала из-за маленького ребенка и мне все время хотелось спать. Мне еще и не хотелось видеть, во что мой город превратился

Чувства свободы в городе не было - было чувство анархии, словно в годы гражданской войны. Причем анархии такой, в которой было дозволено все, что угодно, но не всем. Народ же казался ударившим в загул на последние - чтобы только не думать о страшном завтрашнем дне. Ельциновская Россия была словно наглядной иллюстрацией того, какой бы стала наша страна, если бы в ней в свое время пришел к власти народный герой Стенка Разин. Тот же говаривал: «Я пришел дать вам волю», расшвыривая княжен по речкам. «Размахнись, рука! Раззудись, плечо!» Хотя нет, это оскорбление для атамана: ведь он грабил купцов, а не стариков, детей и рабочих...

Мои чувства на Родине, по которой я так соскучилась, были двойственными. Когда я сидела дома среди родных и не включала ни телевизор, ни радио, мне казалось, что я действително дома. Но как только я выходила из подъезда, и мне в лицо ударяла пыль уже годами неподметаемой улицы, клаксоны противоугонных устройств, напоминающие звуки аттракционов с голландской ярмарки, раздающиеся с автостоянки, под которую вырубили соседний сквер, и «умпа-па» отечественной попсы, похожей на полную «химии и жизни» карамельку «Чупа чупс»- из палаточного городка, торговавшего разного рода мусором в ярких обертках и метко именуемого в народе «Поле чудес», мне становилось дурно. Козлы, пасущиеся на могилах моих предков, вновь обретали зримый облик...

Но Сонни ничего этого не понимал, да и как ему было объяснить? Он не понимал, почему мне так омерзительны многочисленные киоски, гордо именующиеся «супермаркетами» с аляповатыми вывесками «Леди Мадонна» или «Деймос» (интересно, а его владельцы знают, что в переводе на русский это означает «ужас»?) , в которых, как в послевоенных сельпо, вповалку лежат на прилавках женские трусы, селедка в консервных банках и свежие фрукты. Действительно, ужас.Но на Антилах и на Ямайке привыкли к «street vendors» 23  – именно такого образца, как наши.

Сонни не понимал, что так  раздражало меня в разгуливающих по улице подростках с пустыми, как у зомби, глазами, на ходу пьющих из пивных банок, и почему мне так больно было смотреть на стариков, продающих на развалах на улице свои ордена и медали и роющихся в мусорных баках - рано по утрам, чтобы никто не видел, потому что им было стыдно. Хотя стыдно должно было быть совсем не им...

Сонни просто не знал, что еще пару лет назад эти же самые старики днем отдыхали на лавочке, читая газеты и играя в шахматы и в домино, а по вечерам неспешно прогуливались по спокойному, тихому - и чистому!- городскому парку, наслаждаясь своим заслуженным отдыхом. Для него то, что он видел у нас сейчас, было нормальным положением вещей, если ты состарился, а денег не скопил - примером того был его собственный отец. Он не знал, что совсем недавно и на пенсию вполне можно было у нас прожить. И что у многих из этих людей были неплохие сбережения - украденные у них в одночасье, не за 500 дней «реформаторами».

- Что ты переживаешь? Ведь они же тебе не родственники!- говорил он с недоумением. У него не укладывалось в голове, что при советской жизни мы все были друг другу не чужими, и что я выросла воспитанная на этом. Он просто не понимал, как это так бывает. Мне же становилось все обиднее, что он такой бесчувственный. Не таким представляла я себе своего мужа...

Уже потом, когда мы разводились мне случайно попался на глаза его своего рода дневник того времени, в котором было написано: «Она не хотела в России никуда со мной ходить, потому что ей было стыдно, что я черный!»

Мне? Стыдно, что он черный? Большего абсурда трудно себе было представить. Да разве я стала бы выходить за него замуж, если бы я была человеком, стыдящимся таких вещей?

Очень грустно, что у него такой комплекс неполноценности.  Если бы Сонни хоть словом намекнул мне на то, как он себя чувствует, если бы только хотя бы об этом меня спросил! Но Сонни молчал и все носил в себе.

Раз уж о том зашла речь, то если честно, я немного опасалась, как его у нас встретят.

К моему удивлению, относились люди у нас к нему прекрасно. Конечно, он вызывал на улице некоторый интерес (если вы помните, в моем городе к иностранцам не привыкли!), но никаких тебе грубостей, наоборот: люди были с ним предупредительны и вежливы, старались сделать для него все как получше. Почти как на московском Фестивале 1958 года! Только один-единственнный раз к нему подошел на улице милиционер - проверить документы. С торжествующим лицом - мол, сейчас я придерусь к этому африканцу, что у него не в порядке регистрация, и хоть сколько-нибудь, но с него сорву! Но как только милиционер увидел в руках у Сонни голландский паспорт, лицо его вытянулось - такого он не ожидал!- и он только что не отдал под козырек, возвращая его  Сонни. Ох, и смеялись же мы потом!

Как раз тогда мы услышали, что в России есть африканец, исполняющий хип-хоп на русском языке, по имени Джимми Джи. У него была ну очень подходящая к этому случаю песня: «Участковый... К вам не заходили? Тогда пойдемте со мной!», в которой создан настолько реалистичный образ пост-перестроечного «стража порядка», что, кажется, тот вот-вот выпрыгнет из магнитофона и обратится к вам:

«Где ваши документы? У вас есть Russian Visa? Покажите, пожалуйста, вашу регистрацию. Это, по-моему, не настоящая... Ага, эта уже просрочена!... Вы сами откуда? Лицо у Вас очень знакомое... Я это уже слышал... Я что, по-твоему, плохой человек? Это просто моя работа!»

Эта песня стала Сонниной любимой.
 
Люди пытались, конечно, угадать, кто он. Иногда принимали его за индуса, иногда- за афроамериканца. В местном парке, как только он туда со мной входил, диск-жокей сразу же врубал по парковому радио песню Леонида Агутина «Парень темнокожий». Я сначала думала, что это совпадение. Но нет, оно повторялось неизменно каждый раз - стоило нам только ступить на территорию парка!

«Непохожий на тебя, непохожий на меня
Просто так прохожий - парень чернокожий
Непохожий на тебя, непохожий на меня
Просто так прохожий - парень чернокожий

Ты боишься всего, а тут ужасного нет ничего
Просто парень, как парень, только малость темноват
А бывает южней, один другого темней
Там, где пальмы растут и бананы, и агат

И ничего такого тут нет, это не сон и не бред
Ты не бойся, он хороший, хоть на нас и непохожий!»

****

...Завод находился на другом конце города, и ехать туда надо было на трамвае, до самой конечной остановки. Я запомнила наши городские заводы оживленными, многолюдными; рабочие просыпались рано – успеть к началу первой смены, и уже часов в 7 улицы были полны народу, и так же полны вечером после работы. На некоторых заводах даже была трехсменка. А теперь улицы были полны народу весь день, а сам завод словно вымер. Официально он еще работал - но платили здесь теперь так мало, да и к тому же зарплату задерживали месяцами, и вся молодежь с завода ушла. Остались только доживающие свои дни до пенсии и работающие пенсионеры.

Именно из таких старых, хороших советских людей и состоял конструкторский отдел, где должен был проходить практику Сонни. Отнеслись к нему там как к родному - носили чай, водили в заводскую столовую, которая тоже еще существовала как оазис советских времен на фоне уличных частных забегаловок с их «водкой нон-стоп»: здесь по-прежнему можно было заказать целый обед за смешную сумму. Готовили его из продуктов подсобного хозяйства завода, жизнь в котором еще тоже едва-едва, но теплилась...

Сонни все было в новинку, все интересно. Единственное, что его шокировало, был заводской туалет. Честно говоря, даже я, человек бывалый, при виде этого зрелища побледнела...Оказалось, на заводе теперь ради экономии сокращены все уборщицы...

Было так отрадно встретить людей, которых интересовала еще своя профессия, а не только где сорвать денег на иномарку по дешевке. Казалось, время застыло в этих стенах. После общения с пожилыми инженерами не хотелось выходить на улицу, где из обшарпанных киосков продавали поштучно сигареты детям... Они сидели себе в своем заводском помещении и тихо, не жалуясь, работали над новыми изобретениями. Не зная даже, будут ли эти изобретения востребованы. Не рассчитывая на жирные гонорары. Даже не зная иногда, заплатят ли им в этом месяце вообще. Они просто не могли жить и не работать! Для них это было бы недостойным человека.

Мне приходилось, естественно, быть при Сонни переводчиком, а я не очень была знакома со всякими электрическими терминами. Приходилось таскать с собой толстый технический словарь. Говорили мы с Сонни к тому времени уже не на чистом английском, а на странной смеси английского с голландскими словами и фразами и вкраплениями из папиаменто. Так, что мой брат Петруша даже не выдержал и спросил:

- Это на каком языке вы разговариваете?

Я впервые теперь как следует познакомилась с ними - с Петрушей и Андрюшей , моими братьями по отцу. Не знаю, кто им сказал, что я приехала, но они пришли к нам с огромным букетом роз - это весной-то! Мне даже было неудобно.

Петруша произнес уже упоминаемую мной речь о природе, государственном устройстве и истории соседней с Кюрасао Венесуэлы - чем несказанно Сонни удивил. А Андрюша говорил мало, только усмехался в себя. Петруше было 22 года, и он только что поступил в аспирантуру - в ту же, в которой учился наш отец. А Андрюше было 20, и он еще был студентом. Это были начитанные, культурные, старорежимные в хорошем смысле слова парни.

Сначала я чувствовала себя очень скованно - и с ними, и уж тем более, когда они повели нас к себе в гости. Ведь по сути дела, я с отцом даже ни разу в жизни как следует не разговаривала. Он, видимо, чувствовал себя так же и к тому же никак не мог привыкнуть, что он теперь уже дедушка. Мне стало его даже жалко. С Сонни он попытался говорить на испанском - когда-то выучил его, чтобы поехать работать в Никарагуа, да не пришлось...

Пообщавшись с отцовской женой, мамой Павлуши и Андрюши, я быстро поняла, почему они до сих пор женаты и почему он с моей мамой развелся. Моя мама – это вулкан! А Александра Семеновна была спокойной - такой спокойной, что просто невозможно было вообразить, что же такое можно сделать, чтобы вывести ее из себя. С ней я сразу почувствовала себя легко.

У отца еще с советских времен была большая и светлая кооперативная квартира, которую он свой семье купил, накопив денег на работе летом в стройотрядах со студентами. С застекленной лоджии на 9 этаже открывалась панорама города.

- Угощайтесь!- сказала Александра Семеновна. - Сегодня почти жарко, и я подумала, что вы, наверно, особенно не захотите есть, вот и поставила одни только фрукты.

На столе действительно были только фрукты. Как неожиданно! Как непохоже на среднюю русскую семью.

Я поинтересовалась, как поживает моя бабушка Стенка. Она жила за городом, и добраться туда было не так легко.

- Бабушка все еще работает!- с энтузиазмом откликнулся Петруша. Чувствовалось, что из них двоих именно он - бабушкин любимчик,- Мы вас обязательно свозим к ней в гости, как только чуть потеплеет и подсохнет.

Скорей бы!

Мои родственники по маме вообще в Сонни просто влюбились. Он моментально стал своим парнем, а на его цвет кожи совершенно перестали обращать внимание. Бабушку пленило то, что он, не брезгуя и не протестуя, меняет Лизе памперсы. «У нас таких отцов поискать!» Маму - его детская непосредственность, ум и языковые способности: один раз ей какой-то из его поступков не понравился, и она бросила в сердцах, уверенная, что он все равно не понимает:

- Вот г*** о от желтой курицы!

На что Сонни вдруг совершенно неожиданно для нее ответил по-русски с приятным акцентом:

- Нет, Надя, я не г***о!

Он сумел подобрать ключик даже к сердцу Глафиры - «русской недвижимости».

- Что ж парень-то хорош! – повторяла она. Может быть,потому, что они были одного знака по гороскопу?

Мы только успевали ходить на званые вечеринки - от одних родственников к другим, и все стремились поставить на стол все самое лучшее. Несмотря на экономическое положение.

На улицах меня убивало общение с незнакомыми бабушками, которыми месяцами не платили пенсию, а они все равно «голосовали сердцем», а не головой:

- Ельцина-то американцы уже знають, значит, ему чаво-нибудь да дадуть... а того, Зюганова, не знають. И не дадуть ничаво.

И такие выборы лучше однопартийных? Интересно, чем?

Вот что не переставало меня поражать - ну откуда у нас взялись такие дремучие люди и, главное, где они все это время прятались? Почему я раньше с ними не сталкивалась? И как они умудрились остаться такими дремучими, когда у нас были все условия для развития? Не читали книг,  не слушали радио (не радио России, конечно, а советское, c его операми и спектаклями, с его концертами классической музыки и «В рабочий полдень»)? Не смотрели «Международную панораму» с Каверзневым и Овсянниковым? «Документальный экран» с Робертом Рождественским? Чем же они все это время занимались?

Я и мои подруги ходили в те же самые школы, что и чеченские вахаббиты (почти все их лидеры были нашими ровесниками), что и Костя, не знающий, кто такой Че Гевара. Как они умудрились стать такими, как они стали? В каком курятнике они все это время просидели? Это было время, когда в жизни были открыты все пути к знаниям, а таких константинов мучило только, как Аллу Пугачеву, что им не разрешают произносить вслух слово «жопа»....

Мой двоюродный дядя Толик тоже оказался из таких константинов. Советская власть дала ему бесплатную квартиру; работая, он получал больше инженеров, в которые так стремился зататарить своего сына; ему бесплатно несколько раз делали операцию на больных ногах; получил-таки бесплатное высшее образование, хоть и со второй попытки, его сын, все свое детство проходивший в бесплатную музыкалку... А теперь, на старости лет, дядя Толик сидел дома, посматривая западную порнушку и попивая импортное пиво с раками, купленное на деньги, полученные его чадами от рэкета - и ругал коммунистов и советскую власть на чем свет стоит. Действительно, какие гады, а? Скрывали от него в свое время такую жизненно важную информацию, такой пласт культуры... И жить теперь стало настолько лучше – вы посмотрите только на его ломящийся от икры и красной рыбы стол!

Дядя Толик был уверен, что пиво, раки и икра куплены на его заслуженную пенсию – моя тетя Женя не стала говорить ему, что пенсию им не приносят вот уже 4 месяца, чтобы его не огорчать...

Ну не у всех же есть дети-атаманы, чтобы прокормиться при торжестве демократии...

В тот мой приезд домой таких дурачков у нас было еще хоть пруд пруди. Людей еще не охватило отчаяние: большинство продолжало еще верить, что они вот-вот, и выбьются в миллионеры, таская с одного угла на другой ящики с импортными «ножками Буша», и уедут загорать на Канары. «Раз-раз – и в дамки», как Яшка-артиллерист. Это таскание ящиков они гордо именовали не по-русски сконструированным словосочетанием «делать бизнес». Почти как Санька Бровкина в книжке про Петра Первого с ее «Презанте мово младшего брата Артамошу» и «с куафер чистое наказание»:

«- Так я скучаю в Москве!.. Так бы и полетела за границу... У царицы Прасковьи Федоровны живет француз - учит политесу, он и меня учит. Он рассказывает! ... Каждую ночь вижу во сне, будто я в малиновой бостроге танцую минувет, танцую лучше всех, голова кружится, кавалеры расступаются, и ко мне подходит король Людовик и подает мне розу... Так стало скушно в Москве» 24 .

Но и среди тех, кто работал по-настоящему, кто что-то еще производил, к моему удивлению, многие все еще не видели, куда катится жизнь. Люди жили сегодняшним днем, радовались, что удалось получить деньги со сдачи заводских помещений каким-нибудь таскателям «ножек Буша». Казалось, что все, кто мог что-то урвать для себя, урывали (хотя,конечно,это было не так) - не думая о последствиях не только для других, но в перспективе и для самих же себя. Эти люди стремились сбыть поскорее на Запад все, что можно - и по самым бросовым ценам, лишь бы успеть набить себе карманы. Но больше всех свободе – поднимать цены - радовались энергетики: «Живем - жрем от пуза!»

На удивление мне, в число не думающих о завтра попала даже моя собственная мама – видевшая насквозь, чего стоит Горбачев еще почти за 10 лет до этого и всегда хваставшая тем, что она, будучи Водолеем, предвидит будущее.

-Ничего, пока у нас Владислав Андреевич директор, завод не закроют. И меня никуда не выгонят.

- А потом? Владислав Андреевич тоже ведь уже человек немолодой...

- А он до последнего будет работать!

Владислав Андреевич был одним из так называемых «красных директоров».